Шум. Часть вторая. Гул чужого сердца

Светлана Ланская

Шум. Часть вторая. Гул чужого сердца

Глава 1

Шум. Часть 1. Гул чужого сердца

Он вернулся в Глухой парк на следующую ночь.

Фонари горели через один — так же, как вчера. Тот же жёлтый, больной свет, вырывающий из темноты мокрые стволы лип. Скамья была пуста. Он стоял на аллее, вглядываясь в просветы между ветвями, и чувствовал, как воздух давит на барабанные перепонки. Тишина, которую он так любил, теперь казалась враждебной. Она не была пустой. Она ждала.

Он сел на скамью. Мокрая листва противно хрустела под подошвами, и каждый звук отдавался в висках с новой, пугающей остротой. Раньше он слышал только гул чужих страхов. Теперь он слышал и свой собственный. Он бился где-то в груди, глухо, натужно, как старый насос, качающий ржавую воду. «Ты испугался. Ты впервые испугался по-настоящему», — шептал внутренний голос, и этот голос звучал почти как её.

Она не пришла.

Он просидел на скамье до четырёх утра. Время текло вязко, как патока. Каждая минута отдавалась в позвоночнике тупой болью. Он вглядывался в просветы между деревьями, выискивая движение, рыжий отсвет, знакомый силуэт. Ничего. Только ветер, который шептал: «Ты дал ей уйти. Ошибка номер один. Ты нарушил протокол. Никогда не оставляй свидетелей». Но она не была свидетелем. Она была… другой.

Когда небо начало сереть, Инквизитор поднялся. Его тело ныло, мышцы одеревенели, глаза слезились от холода и бессонницы. Он не спал вторые сутки, но это было неважно. Важнее было другое: он не слышал Тишины. После той ночи, когда он сжал горло бандита в подворотне, наступила та самая короткая пауза. Та, ради которой он жил. Но она оказалась пустой. Не кристально чистой, как раньше, а мёртвой. Мёртвой и затхлой, как глоток воды из ржавой трубы. В ней не было покоя. В ней была только пустота, которая кричала громче любого гула.

Он побрёл домой через спящий город. Прохожие ещё не появились, и привычный гул был минимален — только отдалённый фон спящих тел, перестук сердец и шелест снов. Но в каждом тёмном окне ему чудился рыжий отсвет. В каждом теневом проёме — её фигура. Он чувствовал себя преследуемым, хотя знал, что за ним никто не идёт. Он нёс её в себе, как заразу. Как звук, который невозможно выключить.

---

В квартире он запер дверь на три замка. Снял пальто. Привычно, на автомате, проверил комнату: один стул у стены, стол, койка с серым армейским одеялом, кухонный уголок с одной конфоркой. Ничего лишнего. Всё как он любил — пустота, которая не издаёт звуков. Каждая вещь лежала на своём месте, и это отсутствие хаоса успокаивало, давало иллюзию контроля.

Он сел на койку и закрыл глаза. Надо было отдохнуть. Тело требовало сна, но мозг отказывался отключаться. И тут же, в этой пограничной зоне между явью и забытьём, он услышал её.

— Ты ведь знаешь, что это не кончится, да? — Голос звучал не снаружи. Внутри. Как будто она сидела у него в черепе, скрестив ноги, и разговаривала с ним оттуда, с лёгкой усмешкой на губах.

Он дёрнулся, распахнул глаза. Пусто. Комната была пуста. Только тусклый свет уличного фонаря просачивался сквозь неплотно задёрнутую штору, рисуя на стене длинную тень.

— Это не она, — прошептал он одними губами. — Это шум. Ты начал гудеть, как все они. Ты стал одним из них. Твой собственный страх — вот что ты слышишь.

Но голос не унимался. Он звучал настолько реально, что у него по коже побежали мурашки. Он слышал её дыхание, интонации, лёгкую хрипотцу.

— Ты оставил меня там. Ты отпустил меня. Почему? Ты ведь никого не отпускал раньше. Всех, кто видел твоё лицо, ты убивал. А меня нет. Что во мне такого, Охотник?

Он сжал виски ладонями. Костяшки побелели от напряжения. Голова раскалывалась.

— Потому что ты сказала, что слышишь, — ответил он пустоте, понимая, что говорит сам с собой, но не в силах остановиться. — Потому что ты назвала меня. Никто не называл меня. Я просто —… я просто делал это. Десять лет. И ни одна жертва не знала моего имени. Для них я был смертью. Тенью. Выключателем. А ты назвала меня Охотником.