ГЕНОМ ПРОМЕТЕЯ

Интересно, — подумал он с холодным любопытством. Сознание, наблюдающее за картой самого себя. Рекурсия.

— Перехожу ко второй фазе, — сказала Вера. — Глубинный опрос гиппокампа. Ищи… неприятные ощущения. Головокружение, тошноту. Это нормально.

«Нормально». Слово повисло в воздухе, лишённое смысла. Что может быть нормальным в том, чтобы рыться в собственной памяти, как в мусорном баке, в поисках сбоя, который тебя создал?

Щелчки участились, слились в непрерывный высокочастотный писк. И тогда…

Тогда началось.

Не образы. Ощущения. Вспышка во рту — вкус слишком сладкой ваты, которую давали в какой-то поликлинике. Звук — низкий, утробный гул томографа двадцатилетней давности. И холод. Пронизывающий, идущий не снаружи, а изнутри, из самого центра костей. Холод страха семилетнего ребёнка, который не понимает, что происходит, но знает — происходит что-то необратимое.

Леонид ахнул, его тело дёрнулось против ремней. Он не ожидал, что память тела окажется сильнее памяти разума.

— Леня? — голос Веры стал резче.

— Продолжай, — выдавил он. — Это… работает.

Система, получив подтверждение «триггера», углубилась. Писк сменился на ровный, давящий тон. Белый свет перед глазами стал впитываться в сознание, вытесняя всё остальное. Он не видел комнаты, не чувствовал тела. Он был точкой осознания, плывущей в молочной белизне.

И в этой белизне начали проступать сюжеты.

Прогулка с отцом. Парк. Карусель. Улыбка отца широкая, но глаза… глаза были плоскими, как у куклы. Леонид-наблюдатель видел это сейчас с ясностью маньяка: мимика не совпадала с микронапряжением лицевых мышц. Улыбка была нарисованной. Отец не радовался. Он изображал радость.

Чтение с мамой. Книжка с картинками. Её голос — тёплый, медовый. Но под ним, едва уловимо, звучал другой голос — металлический, без интонаций, как у синтезатора речи. Навязчивый шёпот, вшитый в запись: «Ты любишь маму. Мама любит тебя. Это твоё самое тёплое воспоминание».

— Нейронный шов, — прошептал Леонид в камеру, его голос был хриплым от ужаса, который он не чувствовал, а лишь констатировал. — Я вижу шов. Они… они не стирали. Они монтировали. Накладывали новый звук поверх старого. Новое чувство поверх…

Его прервал новый, сокрушительный виток системы. Тон стал ниже, гуще. Белизна сгустилась, потемнела до свинцово-серого.

И он упал. Провалился.

Не в обморок. В дыру. В тот самый момент, когда оригинальная память — что бы там ни было — была вырезана, а на её место вставлена подделка.

Не было боли. Было ничто. Абсолютная потеря опоры, гравитации, направления. Он не падал вниз. Он растворялся. Его «Я» — та сборная солянка из смонтированных чувств и вшитых слов — расползалась по швам, как старый костюм.

«Субъект теряет связность, — где-то далеко проговорил его учёный-наблюдатель. — Процесс распада личности. Интересно. Почему я это регистрирую? Почему я ещё могу думать?»

В серой пустоте мелькнули лица. Не родителей. Другие. Люди в светлых халатах, с безразличными глазами. Они смотрели на него не как на ребёнка. Как на объект. Один из них что-то сказал другому. Леонид не расслышал слов, но поймал интонацию — ту самую, холодную, оценивающую, что была у Виктора. «Реакция на стимул стабильна. Протокол можно считать успешным».

И тогда, в самом центре этого распада, когда от Леонида Светлова не должно было остаться ничего, кроме послушного пациента, случилось иное.

Его сознание, лишённое привычных опор, сжалось. Не в точку страха, а в нечто плотное, твёрдое, прозрачное. Как капля воды в невесомости, принимающая форму идеальной сферы. Мысли, эмоции, ощущения — всё это остановилось. Не исчезло. Замерло в абсолютной, кристаллической ясности.

Шум в голове — тот вечный фон чужих жизней — стих. Впервые в сознательной памяти. Наступила тишина. Не глухая, а насыщенная. Тишина чистого резонанса, когда все струны настроены в унисон и не издают ни звука, лишь вибрируют в совершенном согласии.

Он больше не падал. Он парил в этой тишине. Наблюдал за распадом своего старого «Я» с холодным, безразличным интересом. Это была старая программа, которую наконец-то деинсталлировали.

Голос Веры ворвался в эту тишину, как нож.

— Леня! Твои показатели… всё пошло вразнос, а потом… всё выровнялось. Слишком ровно. ЭЭГ выглядит как прямая линия, но ты не в коме. Что происходит? Что ты чувствуешь?

Голос звучал не только в наушниках — он эхом отдавался в самой лаборатории. Леонид медленно повернул голову в сторону двери. На пороге, с планшетом в руках, стояла Вера. Её лицо было бледным от напряжения. Она взломала локальный сервер и отключила автономный режим камеры, чтобы войти. Нарушила все их планы на тихую утилизацию «образца».

Он попытался ответить. Осознал, что не чувствует ничего. Вместо страха — ясность. Вместо боли — тишина. Вместо себя — наблюдатель.

— Я… не знаю, — его голос донёсся до собственных ушей отдалённо, как по плохой связи. — Но… всё в порядке. Закончи.

В системе что-то щёлкнуло. Гул начал стихать. Свинцовая серая пустота отступила, сменившись привычной белизной камеры. Тело вернуло себе вес, температуру, неудобное давление ремней.

Сканирование было завершено.

Леонид лежал, не двигаясь, и смотрел в белый потолок камеры. Внутри, там, где раньше бушевал океан чужих чувств, теперь была ровная, холодная гладь. Как лёд на глубочайшем озере. И где-то в его глубине, в этом новом состоянии «Альфа-0», уже тлела первая, чужая мысль: «Если “Я” можно разобрать до такого состояния… то что можно собрать на его месте?»

Гул сканера стих, оставив после себя звонкую, почти физическую тишину. Ремни автоматически ослабли, с лёгким шипением втянулись в пазы. Дверь камеры отъехала, впуская прохладный воздух лаборатории, который показался после стерильной белизны внутри невероятно густым и живым.

Леонид не двинулся. Он лежал, глядя в матовый потолок, и слушал тишину внутри себя. Она была иной, чем раньше. Раньше тишина была отсутствием — паузой между приступами шума, которую он с трудом выгрызал у мира. Теперь тишина была присутствием. Самостоятельной, плотной субстанцией, заполняющей всё пространство сознания. В этой тишине отчётливо слышалось биение его сердца — не паническая дробь, а ровный, механический стук насоса. Слышалось движение крови по сосудам — далёкий, почти космический гул.

— Леня.

Голос Веры донёсся не из наушников — она стояла в дверях лаборатории, нарушив протокол. В её руке был планшет, экран которого светился тревожным синим. Её лицо было бледным, а в глазах читалась растерянность учёного перед непознанным явлением.

Он медленно повернул голову. Шея двигалась плавно, без привычной скованности. Каждый позвонок отщёлкивался чётким, ясным ощущением.

— Я здесь, — сказал он. Его голос прозвучал в тишине комнаты странно громко и чужим.

Вера шагнула внутрь, её взгляд прилип к графикам на планшете.

— Твоя электроэнцефалограмма… — она запнулась, что с ней случалось редко. — В момент, который я обозначила как «пик вмешательства», все волны слились в одну. Не в хаос. В идеально ровную синусоиду. Частота — 80 герц. Потом она резко упала до фоновых значений, но паттерн… паттерн остался неестественно резонансным. Как будто все нейроны в твоём мозгу внезапно решили плясать под одну и ту же, абсолютно точную музыку. А потом просто… замерли в этом строю.

Она подняла на него взгляд.

— Такого не бывает. Даже в глубокой коме есть шум, артефакты, мелкие колебания. У тебя — почти прямая линия на фоне полного, бодрствующего сознания. Что… что ты чувствовал в тот момент?

Леонид сел. Движение было лёгким, будто тело потеряло половину веса или забыло о гравитации. Он поставил босые ноги на холодный пол лаборатории. Получил чёткое, ясное ощущение: шероховатость полимерного покрытия, температура ровно восемнадцать градусов, лёгкая вибрация от работы где-то далёких систем.

— Я не чувствовал, — ответил он честно. — Всё… остановилось. Мысли, эмоции, воспоминания. Не исчезли. Просто перестали иметь значение. Как если бы ты смотрел на бушующее море с высоты десять километров. Ты видишь движение, но не слышишь шума, не чувствуешь брызг. Только… картину.

Он встал. Тело слушалось безупречно, как отлаженный инструмент. Он подошёл к Вере, и та невольно отступила на шаг — не от страха, а от инстинктивного ощущения, что перед ней находится что-то, лишь внешне напоминающее Леонида.

— Это то состояние, — сказал он, глядя поверх её плеча на мерцающие экраны консоли, — которое в моём досье они назвали «Альфа-0». Состояние нейронного резонанса. Они ждали, когда я в него войду.

— Они его боялись, — поправила Вера, её голос приобрёл привычную остроту. Она ткнула пальцем в строку на планшете. — Смотри. В служебной заметке: «Объект демонстрирует спонтанный переход в состояние «Альфа-0». Риски: непредсказуемость, потеря управляемости. Рекомендация: длительное наблюдение, подготовка протоколов нейтрализации на случай угрозы». Они не хотели использовать это. Они хотели контролировать или уничтожить.

Леонид кивнул. Информация не вызвала в нём ни гнева, ни страха. Она легла в сознание, как очередной факт в сложную, но понятную схему.

— Значит, я стал угрозой по их классификации. Хорошо.

Он произнёс это так же спокойно, как мог бы сказать «значит, сегодня дождь».

Вера изучала его. Её взгляд был пристальным, сканирующим.

— Ты… изменился. Не только на графиках. Ты говоришь, двигаешься… иначе. Как будто из тебя вытащили стержень, но вместо того чтобы рухнуть, ты… перестроился. На какой-то другой, более жёсткий каркас.

— Старый каркас был иллюзией, — просто сказал Леонид. — Собран из чужих воспоминаний и вшитых эмоций. Его разобрали. Осталось… пространство. И законы, по которым это пространство работает. Они проще. Чище.

Он подошёл к консоли, коснулся пальцем ещё тёплого экрана. Данные его сканирования всё ещё были на сервере «Эйдоса», но Вера уже скачала копию. На экране светилась трёхмерная модель его гиппокампа с подсвеченными участками — теми самыми «швами» и зонами искусственной активации.

— Ты нашел то, что искал? — спросила Вера. — Свой «момент стирания»?

Леонид смотрел на мерцающую модель своего мозга, над которым двадцать лет работали неизвестные инженеры.

— Я нашёл не момент, а процесс, — сказал он тихо. — Они не стёрли память. Они… перезаписали её. Слой за слоем. Как поверх старинной фрески наносят новый штукатурный слой и рисуют что-то попроще, что не будет задавать неудобных вопросов. Оригинал не уничтожен. Он… похоронен под наслоениями. Чтобы докопаться до него, нужно сбить всю штукатурку, рискуя обрушить всю стену.

Он отвернулся от экрана. Внутри по-прежнему царила тишина, но теперь в ней зародился новый элемент — направление.

— Но теперь я знаю, где копать, — добавил он, и в его голосе впервые с момента сканирования прозвучало нечто, отдалённо напоминающее решимость. — И знаю, что искать. Следы своих старых воспоминаний. То, что они пытались скрыть. А раз прятали — значит, это было важно. Опасно. Для них.

Вера медленно выдохнула. Она закрыла планшет, отрезав синий свет, и лаборатория погрузилась в полумрак, нарушаемый только зелёными и красными индикаторами аппаратуры.

— Ладно, — сказала она. Её голос вернул привычную, суховатую твёрдость. — Ты нашёл свою яму и даже заглянул на дно. Поздравляю. Теперь давай выметаться отсюда, пока твои новые «показатели» не привлекли внимания их автоматических сторожей. У меня есть что обсудить с тобой на свежем воздухе. Что-то из прошлого, что может пролить свет на наше… ну, на твоё новое состояние.

Леонид лишь кивнул. Он в последний раз обвёл взглядом лабораторию — это белое, стерильное чрево, породившее его дважды: как «Луч-1» и как то, чем он стал сейчас. Потом развернулся и пошёл к выходу, его шаги по-прежнему были лёгкими, беззвучными, как у призрака, который только что вспомнил, где находится его могила, и теперь отправляется делать с этим знанием что-то невообразимое.

Улица встретила их не свежим ветром, а спёртым, тёплым воздухом, пахнущим асфальтом, выхлопами и далёким дымом мусоросжигательного завода. Рассвет ещё только собирался на востоке, окрашивая горизонт в грязно-сиреневый цвет. Город спал беспокойным, механическим сном — мигали светофоры, изредка проносились такси, где-то вдали гудел поезд.

Леонид остановился на пустом тротуаре и вдохнул полной грудью. Воздух был тяжёлым, насыщенным частицами, но для его новых, обострённых ощущений он раскладывался на чёткие компоненты: углеродная пыль, окислы азота, сладковатый ароматизатор из кондиционера проехавшей мимо машины. Он слышал не просто шум — он слышал составляющие шума: отдалённый гул трансформатора, шипение неисправного фонаря, чей-то сдавленный кашель из открытого окна на третьем этаже.

Мир не наваливался на него, как раньше, грудой неразборчивых, болезненных сигналов. Он раскладывался перед ним, как сложный, но логичный пазл. Каждый звук, каждый запах, каждый проблеск света имел своё место, причину, траекторию. И он, стоя в центре этого пазла, не чувствовал себя его частью. Он был наблюдателем, рассматривающим схему из-за толстого, беззвучного стекла.

— Ты как? — спросила Вера, стоя рядом. Она закуталась в лёгкую куртку, но её выдавала не столько прохлада, сколько лёгкая дрожь в руках, сжимающих планшет — остаточное напряжение после взлома и немого ужаса от увиденных графиков. — Не тошнит? Головокружения?

— Нет, — ответил Леонид, не отрывая взгляда от постепенно светлеющего неба. — Всё… стабильно. Чётко. Как будто мир перешёл с аналоговой записи на цифровую. Та же музыка, но без шорохов и помех.

— Звучит как побочный эффект мощного нейролептика или повреждения лобных долей, — сухо заметила Вера, но в её голосе не было врачебной тревоги. Было скорее профессиональное восхищение перед аномалией. — Но твои лобные доли, судя по скану, в идеальном порядке. Гиперактивны, если что.

Он, наконец, посмотрел на неё. В тусклом свете зари её лицо казалось усталым, но глаза горели тем же холодным, неусыпным огнём, что и в лаборатории. Она держала планшет, прижав его к груди, как щит.

— Ты сказала, что есть что обсудить. Из прошлого.

Вера кивнула, её взгляд скользнул по пустынной улице.

— Пока ты был внутри, я не только качала твои данные. Я пробилась в служебный архив, в раздел «Закрытые инциденты». Искала всё, что связано со «стабилизацией», «нейтрализацией», протоколами вроде того, что применили к моей матери. — Она сделала паузу, её пальцы сжали край планшета чуть сильнее. — Лариса Орлова не единственная. За двадцать лет — десятки случаев. Учёные, художники, даже дети с «необъяснимыми способностями». Диагнозы разные — от «шизофренического спектра» до «спонтанной нейродегенерации». Но в служебных пометках «Эйдоса» у всех один и тот же маркер: «Алая точка. Риск неконтролируемой когнитивной эволюции. Нейтрализовано».

Она посмотрела прямо на Леонида.

— Они не лечат болезни. Они выжигают ростки... — Её голос дрогнул, не от страха, а от холодной, беспощадной ярости, которую она, наконец, позволила себе выпустить наружу. Ярости учёного, видящего кощунство, и дочери, видящей механизм убийства матери. — Твоё состояние «Альфа-0»… оно, судя по их страхам, и есть один из таких ростков. Только тебя они не смогли выжечь. Ты оказался… устойчивее.

Леонид слушал, и информация укладывалась в сознании, как детали в уже почти собранный механизм. Страх, ярость, жалость — всё это было где-то далеко, за тем самым стеклом. Оставалась только ясность.

— Орлова, — произнёс он. — Она изучала это? Ростки? Эволюцию?

— Она называла это иначе, — сказала Вера, и в её глазах мелькнула тень чего-то, что могло быть надеждой, а могло — одержимостью. — В тех обрывках, что мне удалось найти, она писала о «резонансных паттернах целостности», о «частоте синхронизации», которая снимает «эпигенетические блоки». Она считала, что в основе сознания лежит спящий биологический алгоритм, “пра-код” эволюции, который можно активировать, если мозг войдёт в состояние абсолютного резонанса. Звучит знакомо?

Леонид ощутил привкус чего-то знакомого, но ничего не ответил.

— Её муж, — продолжила Вера, её голос стал тише, но твёрже. — Матвей Орлов. Он не просто сидит в своём доме и горюет. После того как с женой случилось… это… он забрал все её записи, черновики, оборудование. Увёз в ту самую деревню. Люди, которые пытались с ним говорить, говорят, что он не сумасшедший. Он опасен. Не в том смысле, что кидается с кулаками. А в том, что он знает что-то такое, после чего с обычным миром разговаривать уже не о чем.

Леонид повернулся к ней, и в его взгляде, обычно рассеянном или аналитическом, впервые за этот рассвет появилась фокусировка. Острый, как игла, интерес.

— Найди его. Договорись о встрече. Не как учёный с учёным. Как… — он поискал слово и нашёл его с той же холодной точностью, — как аномалия с хранителем знаний об аномалиях. Скажи ему, что мы видели то же, что видела его жена. Что мы нашли «швы». И что мы не собираемся позволить зашить наши рты тем, кто их накладывал.

Вера смотрела на него, и в её усталом лице медленно расползалась улыбка — не весёлая, а жёсткая, почти оскал.

— Я уже отправила запрос через три анонимных канала. Жду ответа. Если он хоть наполовину тот, о ком говорят… он ответит.

Они стояли ещё несколько минут в молчании, наблюдая, как город постепенно просыпается. Первые фургоны с хлебом, первые одинокие прохожие, первые крики птиц на ещё голых ветках. Леонид смотрел на этот процесс, и в его новой, кристаллической ясности рождалось понимание: он больше не мог быть частью этой обыденности. Его место — в тени, на границе между тем, что считают человеческим, и тем, что человечество отчаянно пытается в себе подавить.

— Мне нужно идти, — наконец сказала Вера, пряча планшет в сумку. — Стереть следы, проверить каналы. Ты… ты будешь в порядке? Один? С этим? — Она кивнула в его сторону, не находя слова для его состояния.

— Я буду в порядке, — ответил Леонид. И это не было бравадой. — У меня теперь есть инструкция. И карта. Осталось найти на карте свою точку.

Она ещё раз кивнула, коротко, по-деловому, и ушла, растворившись в серых сумерках переулка. Леонид остался один.

Он поднял руку и разжал пальцы, глядя на ладонь, освещённую первым косым лучом солнца. Свет лежал на ней ровным, обычным слоем. Но внутри, под кожей, в тишине костей и резонансе крови, жило теперь нечто иное. Не «Я». Не личность. Чистая, пустая, стабильная площадка, с которой можно было начать новое строительство. Или с которой можно было вести обстрел.

Он опустил руку и пошёл по направлению к своему убежищу, его шаги по-прежнему были беззвучными и точными. В голове, поверх ровного гула «Альфа-Ноля», уже строились планы. Не эмоциональные, не мечтательные. Тактические. Как найти Орлова. Как получить доступ к архиву Ларисы. Как превратить своё состояние из угрозы в систему. Из диагноза — в оружие.

Рассвет окончательно вступил в свои права, заливая улицу холодным, бесстрастным светом. Леонид шёл в этом свете, и его тень, длинная и чёткая, тянулась за ним, как шлейф того, кем он перестал быть. Впереди же была только ясная, безжалостная пустота пути. Но теперь у него был компас.

Он знал, куда идти.

ГЛАВА 8. АУКЦИОН

Экран монитора светился в темноте, освещая лицо Веры снизу вверх. На нём был календарь событий «Эйдоса», вытянутый из служебной рассылки. Одно событие было подсвечено красным.

— Завтра, двадцать три ноль-ноль, — сказала она, не отрывая взгляда от текста. — «Закрытый просмотр лотов категории “Экзотика: Резистентные активы”. Адрес: складской комплекс “Северный причал-1”. Доступ по списку V-4».

Она щёлкнула пальцем, и на экране возник файл с пометкой «Лот №7».

— Наш старый знакомый. 7-Эта-12. Бывший нейрохирург. Резистентность подтверждена. Рекомендация куратора: «Списание. Паттерн “Хирургическая уверенность” представляет ценность для подготовки операторов».

— Что значит «списание» на таком аукционе? — спросил Леонид. Он сидел в кресле напротив, его лицо было в тени, только руки, сложенные на коленях, освещались синим отсветом.

— На обычном аукционе лот достаётся тому, кто дал больше, — голос Веры стал плоским, как лезвие. — Здесь лот «списывают» — извлекают из него всё ценное, а оболочку утилизируют. Но сначала его покажут потенциальным заказчикам — чтобы те могли заказать аналогичный «продукт» под свои нужды. Это демонстрация возможностей. Деньги платят не за лот, а за будущий заказ.

— Значит, у нас есть время до завтра.

— До двадцати трёх ноль-ноль. Потом его повезут в процедурную. И вернётся оттуда он уже не он.

Леонид молча кивнул. Внутри не было всплеска ярости или отчаяния. Была холодная тяжесть, как от гири, положенной на грудь. Он дышал сквозь неё.

— Мы можем это остановить?

— Мы можем попробовать его вытащить, — поправила Вера. — Остановить систему — нет. Это как пытаться остановить конвейер, выдернув из него одну деталь. Конвейер не заметит.

— Но деталь будет спасена.

— Если мы не облажаемся. — Она развернула к нему ноутбук. На экране была схема комплекса, утыканная значками. — Охрана по периметру — стандартная. Сканеры на движение, тепловизоры, патрули. Внутри — сложнее. Основная защита не физическая. Она — нейрорезонансная.

— «Тихие».

— И не только. Система сканирует эмоциональный фон. Любая аномалия — паника, агрессия, даже чрезмерная решимость — запускает протокол. Сначала — сигнал «Тихому». Потом — блокировка выходов. — Она посмотрела на него. — Твой новый… статус. «Альфа-0». Ты говорил, внутри тишина.

— Полная, — подтвердил Леонид. — Как в глухой камере.

— Значит, для их сканеров ты — пустое место. Фоновый шум. Они ищут всплески. А ты — ровная линия. Это наш единственный козырь. Ты можешь пройти внутрь, как тень.

— А ты?

— Я остаюсь снаружи. Буду их глазами и ушами. Взломаю их сеть наблюдения, подправлю логи, когда надо. А когда выйдешь с нейрохирургом — открою нужную дверь и выключу нужную камеру. Но внутри, если что-то пойдёт не так, я тебе не помогу. Ты будешь один.

— У тебя есть план?

— Ты — младший техник по обслуживанию систем жизнеобеспечения капсул. У тебя будут права на доступ в технические зоны. Я внесу тебя в список. Надеюсь, они не сверят его с кадрами в реальном времени до того, как мы всё сделаем.

— А как вывести его? Он же будет под седацией.

— У меня есть схема отключения его капсулы. Ты вводишь код, капсула переходит в ручной режим, седация прекращается. Ему понадобится минута, чтобы прийти в себя. Потом вы идёте к служебному выходу. Я открою. — Она сделала паузу. — Проблема в том, что отключение капсулы отправит сигнал на пульт охраны. У нас будет не больше трёх минут, пока они разберутся, что это не глюк, и пришлют людей.

— Три минуты от капсулы до выхода.

— В лучшем случае. Если не встретим «Тихого». Если не сработает какой-нибудь датчик, о котором я не знаю. Если твоя «тишина» не сработает, как мы думаем.

Леонид взглянул на схему. Путь был отмечен красной линией, как маршрут снайпера через минное поле.

— Шансы?

— На успешное извлечение и отход без контакта? — Вера прикинула. — Тридцать процентов. На то, что мы вообще выберемся живыми и не пойманными — пятьдесят на пятьдесят.

— Мало.

— Альтернатива — оставить его там. Тогда его шансы — ноль.

Леонид откинулся в кресле, и свет экрана упал ему на лицо. Вера увидела в его глазах не страх, а ту самую пустую, не отражающую свет ясность, что появилась после сканирования. Это было еще страшнее.

— Ладно, — сказал он. — Тридцать процентов — это не ноль. Что нужно сделать?

— Во-первых, проверить твою маскировку на практике. Не здесь. — Она закрыла ноутбук. — Час до рассвета. Сейчас в “Эйдосе” ночная смена, но кое-кто из охраны делает обходы по расписанию. Мы подойдём к служебному входу на уровень “Дегустации”. Там стоят самые чувствительные сканеры. Если они тебя не засекут — значит, наш козырь работает.

— А если засекут?

— Тогда план провален ещё до начала. И нам придётся бежать. Быстро.

Она встала, потянулась, и кости хрустнули.

— Собирайся. Нам нужен тест-драйв, прежде чем лезть в самое пекло. И, Леня…

Он поднял на неё взгляд.

— Не пытайся там ничего “почувствовать” или “увидеть”. Ты — пустота. Тень. Иди, сделай дело и уходи. Твоя задача — не спасать. Твоя задача — украсть и исчезнуть. Понял?

Он кивнул. Без пафоса, без показной решимости. Как математик, берущийся за сложное, но решаемое уравнение.

— Понял, — сказал он. — Я — пустота. А пустоте нечего терять.

Уголок рта Веры дрогнул в подобии улыбки.