Повести Варшавского

– Ещё я читал, что местные в голодное время едят стариков и детей…

Тамара не успела ему ответить, за стеклом вспыхнули фары встречной машины. Пётр открыл дверь, выскочил на снег, поднял руку и упал. Тома вздрогнула от выстрела, в них стреляли из проходившего мимо УАЗа. Второй выстрел попал в багажник джипа. УАЗ газанул и с выключенными огнями скрылся в снежной мгле. Пётр поднялся в салон и начал разворачивать машину.

– Не надо, остановись, – услышал он голос Тамары. – Это местные охотники, они вернутся, они будут идти по следу. Джип хорошая добыча.

– Почему он промахнулся, стрелял в упор и не убил.

– Пьяный был или Бога побоялся, такое бывает. Надо уходить, пока пурга метёт, и прятаться.

Пётр осмотрел машину, стреляли картечью, пострадал капот, его дверь, стекло, дверь багажника и опять стекло. Колёса в порядке. Он зарядил ружьё и погнал «американца» вперёд по зимнику. Три часа шли ходко, на дороге по-прежнему было пусто, пурга не стихала. Печка не справлялась, в салоне стало прохладно, Тамара с ногами забралась на сиденье.

Когда Пётр уверился, что зимник идёт через озеро, он остановил джип и произвёл разведку. Они стояли на льду, место продуваемое, снега немного, машин не видно. Пётр осторожно свернул направо и пошёл по льду, пока не упёрся в карликовый, ростом с машину лес. Он обогнул островок справа и пошёл дальше, надо было отойти от дороги на три, лучше на пять километров, так, чтобы машина с дороги стала невидимой.

VIII

Джип вышел на край озера к лесу. Пётр оценил позицию, припай озера был твёрдым, прочным и хорошо держал джип, за спиной мелкий лес, впереди простиралось невидимое большое озеро, которое они только что пересекли. Двигатель работал спокойно, уверенно, фары и огни он не включал. Ветер дул монотонно, без порывов и остановок, колючий снег царапал лицо.

– Надо дыры закрыть мокрым картоном, он замёрзнет и будет хорошо, – услышал он голос Тамары.

– Лучше тряпками, у нас полотенца есть. Ты мочи их в салоне и мне передавай в окно.

– В салоне нельзя, здесь и без того холодно. – Тамара вышла из машины и сразу провалилась в снег.

– Залезай обратно, закуску готовь, я сам всё сделаю.

Мокрые руки на ветру невыносимо болели, пальцы совершенно потеряли чувствительность. Петруха несколько раз терял в снегу айфон и долго искал его. Слава Богу, полотенца радостно липли к стёклам и кузову, как язык к топору. Пётр запорошил их снегом и ввалился в машину.

– Возьми, выпей, – предложила ему Да. В свете приборной панели он видел стакан и её профиль.

– Не могу, пальцы отморозил.

– Ладно, открывай рот, я залью тебе горючку из бутылки, как топливо в бак, и разотру пальцы.

В темноте Тома кормила его руками, сначала было неловко, потом он приноровился.

– Всё, шабаш, теперь моя очередь, – заявил Пётр после третьей заправки.

– Не торопись, ты ещё чай не пил и шоколад не ел.

Джип был оборудован кружкой с разогревом, она много раз выручала Петра в командировках, и он всякий раз поминал американцев добрым словом. После чая Петруха окончательно ожил и повеселел. В машине было тепло и тихо, тикали светящиеся часы. Часы действительно тикали, в джипе была звуковая опция, Пётр разобрался, нашёл её в меню и отключать не стал. Раньше, до знакомства с Да, в салоне обычно гремела музыка, и он не слышал стука часов.

– Да, смотри, огненная вода. – Пётр налил виски в крышку от банки и поджёг. Слабое голубое пламя осветило салон и счастливые лица молодожёнов. – Чуть-чуть, краем глаза, заметил ружьё и сразу упал, вот так, прыгнул в снег, выстрел, ба-бах, я крутанулся под колёса, второй заряд взял на себя «американец». Могли убить, мне второй раз так крупно повезло. Возьми, – Пётр дал Тамаре свинцовую горошину, которую нашёл на сиденье среди осколков.

– Я видела первый выстрел, видела вспышку и лицо. От второго – спряталась, вот сюда.

– Ты разглядела, узнаешь его?

– Охотник стрелял с пассажирского места, через водителя в открытое окно, я сбоку видела того, который сидел за рулём.

– Надо было рвануть, я бы догнал УАЗ и разобрался.

– Догнал и что, в машине ты знаешь, сколько стрелков? У каждого ружьё, они превратили бы наш джип в решето. Если бы у тебя был автомат, ты мог бы их прибить и заморозить всех, поэтому они так шустро газанули, испугались.

– Да, смелые ребята, они из берданки обстреляли джип, в котором могли быть охотники рангом выше, полиция, например, чоповцы или бандиты. Зачем стреляли, не понял. Могли нарваться на автоматчика и получить тра-та-та-та.

– Местные не думают и ничего не помнят из того, что им говорят. Они промышляют кто чем, это не война, просто жизнь такая одноразовая, однодневная, ухватил и сыт. Джип охотники не упустят, как раненого зверя. Убивать нас они не будут, нельзя, и на помощь не надейся, гостей здесь не любят. Ты их не увидишь и, если встретишь, то не узнаешь. Не дай Бог, мы заблудимся и замёрзнем, они нас найдут. Помнишь, ты спрашивал, так это – правда, которую помнить грешно.

– Тома, сказку про Бабу-ягу я помню. Вышло как вышло. Нарвались на хулиганов, промысел им в пургу не задался, а пострелять охота, вот и шмальнули. Не фантазируй, у меня запасной бак полный, бензина на обратную дорогу хватит. Из горла будешь…

– Буду, только немного, хотя нет, открой вино, оно сладкое, и сам выпей, мне нужна компания.

Пётр так разогнал печку, что уши у него покраснели. Он снял куртку, свитер и достал бутылку итальянского вермута.

– Тома, давай поженимся прямо сейчас, в американском храме, под вой пурги, по-чалдонски.

– Это романтично, в готическом стиле, я согласна. Мне надо привести себя в порядок, включи свет, хочу соответствовать, скинуть штаны, одеть колготки и туфли.

– Мне тоже надо руки помыть, – дверь открылась с трудом, её привалило снегом. «Всего полсуток дует», – подумал Пётр, на свежем ветру было хорошо, холодно, он стоял до тех пор, пока зубы не задрожали.

Пётр Михайлович надел пиджак, лицо его изменилось, стало важным и значительным, как у старшего командира на плацу. Из кармана он достал кольца в коробочках и, глядя в ветровое стекло, произнёс формулу:

– Венчается раб Божий Пётр рабе Божией Тамаре во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

– Венчается раба Божия Тамара рабу Божьему Петру во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь, – повторила Тамара.

Не глядя друг на друга, они прочитали формулу венчания три раза.

– И превратил Иисус воду в вино. И мы теперь не простая вода, а вино крепкое. Наливай, Тамара, чашу. – Пётр изложил суть библейских чтений на венчании. Тамара наполнила стакан вином, они выпили его до дна и обменялись кольцами. Поцеловались по обычаю раз, второй, третий. Пётр сказал: «Горько», – и началась свадьба.

От спиртных паров свет в салоне сделался мутным, как в бане. Петруха мыл ноги Тамары виски, наливал в ладонь и растирал ступни, каждый пальчик.

– Видишь, какие у меня прямые стройные ножки, это славянские ноги, самые красивые ноги. Надо не на лицо, надо на ножки смотреть под юбкой, меня в театр взяли за хорошие ножки. Национальный кадр с красивыми ногами. У меня папа Гера высокий, я на него похожа, у него ноги длинные-длинные, а мама коротышка. Коротышек не берут. Руки мне потри. У меня длинные руки, длинные пальцы и рот до ушей, я похожа на мультик, мультяшку. Мультяшка. Мультяшка.

– Спать пора, Мультяшка, иди спать, спать. – Пётр помог ей одеться, и уже сонную завернул в одеяло. Когда он выключил свет в салоне, стало лучше, уютнее, как на космической станции. За бортом тьма и ветер, а на станции горит приборная панель, урчит двигатель, гудит вентилятор. «Попали в пробку. К утру всё сладится. Джип откопаю, зимник найду. Завтра, всё будет завтра, ну и ну», – на этой ноте он успокоился. Дворники на ветровом стекле замёрзли. Ружьё было под рукой. Потихоньку, мелкими глотками Пётр Михайлович дожал бутылку виски и задремал в кресле. Ему снилась Лиза, её мягкое пухлое лицо с редкими веснушками. Он тянул её в море, она вырывалась. Он брызгал на неё водой, Лиза визжала и смеялась. Пётр очнулся, до рассвета оставалось ещё часов пять-шесть. Толмачёв одел комбинезон, куртку, шапочку, всю верхнюю одежду на себя на случай тревожного пробуждения и выхода из машины, поправил одеяла у Тамары и растянулся рядом.

IX

Петру снилась дорога. Белый зимник двигался, налезал на него. Вокруг пусто, ни луны, ни звёзд. В свете фар суетились снежинки. Неожиданно зимник исчез. Он оказался в темноте, внутри танка. Корпус дрожал от разрывов, звенел от пуль и осколков. Машина стояла. Двигатель заглох. На дне танка он руками шарил, искал люк. Не мог найти, забыл, не мог вспомнить: где его экипаж. Пули барабанили по голове, по мозгам. Тело сжалось в ожидании взрыва. Сильно, очень сильно хотелось ссать. Больно было шевелиться. Удар снаряда в корпус танка бросил его на железную стену. Моча пошла, горячее тепло разлилось в штанах. Он летел спиной вниз, вокруг был молочный свет, такой густой, что его можно было трогать. Свет сгущался, превращался в липкий кисель. Пётр тонул, шевелил руками, ногами, пытался выплыть, вынырнуть на поверхность. Клей вязал его руки и ноги, отнимал силы. Он силился открыть рот, чтобы выдохнуть душивший его крик.

Тамаре снилась собачья упряжка. Она в санях стремительно катилась по насту. Снег комьями летел в лицо. Она держала младенца, маленького Диму. Крепко держала, боялась выронить. Сквозь собачий лай слышались бубенцы. За упряжкой гналась большая машина. Джип сверкал в солнечных лучах и тучах снега. Собачьей упряжкой управлял отец. Она видела его спину и ждала, что он повернётся, и она увидит лицо. Машина без водителя поравнялась с санками. Собаки испугались, сбились в кучу. Тамара упала. Дима потерялся, пропал. Она провалилась в снег и увидела круглый закрывающий свет живот. «Тужься, тужься». – Голос она слышала, но врачей не видела. Тома тужилась до слёз, сжимала глаза, кричала, но ребёнок не двигался. Неожиданно она проснулась в берлоге, возле медведя. В снежной яме было темно и светло одновременно. Она увидела искрящийся на солнце иней на стекле и поняла, что проснулась. Иней был внутри машины, на стёклах, на потолке. Громко стучали часы приборной панели, двигатель молчал. Тамара закричала громко и неистово: «Петя! Пётр!» – Голос её звучал тихо и слабо, это был голос умирающей женщины. Она увидела искажённое болью и страхом дикое лицо, выпученные от ужаса голубые глаза, белые от инея ресницы и брови. Тамара медленно понимала, что он мёртв, видела и не могла ничего сделать. Ног она не чувствовала, рука казалась ей чужой, уже твёрдой. Последний сон Тамары Михайловой был страшен. Она видела себя в роли Галатеи, финальную сцену, в которой прекрасная нимфа умирает и превращается в каменную статую. Актриса неглубоко и прерывисто дышала, слова уже не пытались вырваться звуком из её уст, слова читались на глазах и текли слезами: «Боже, за что ты так жесток к нам, мы не рабы, мы дети твои, дети, пожалей нас».

Братик

Какое чудовище ты вырастил? Труса и насильника! Сын твой девочку изнасиловал и бежал, бежал от мобилизации, трус и дезертир твой сын! Чтоб ты деньгами своими подавился.

«Рут»

I

Ему завидовали мужчины. Его любили женщины. Деньги липли к рукам. Хорошая должность давала доход, добро получалось само собой, как еда на самобранке. Двухэтажная квартира, пара машин, пухлая жена, жилистая любовница, разнополые дети, богатый братик в Харькове… Роман имел достаточно. Таких героев обычно рисуют на плакатах. Он мог бы нести знамя, рекламировать капитализм, квартиры, кредиты и женские жуйки.

Харьковский братик хвалился деньгами, но с роднёй не делился. Роман не просил, но надеялся. Олежка обещал бизнес на Украине, намекал, что только сейчас развернулся по-крупному, завязался с немцами и ему нужен надёжный менеджер для рывка. Роман продал квартиру, раскидал активы по банкам и купил билеты в Харьков. С этого дня у него появились серые сны. Тёмные подъезды, лестничные клетки, коридоры и двери. Он искал выход. Дёргал ручки, они отваливались. Толкал двери. Пальцы, руки, ноги погружались в металл… Пройти сквозь дверь он мог, но уверенности, что возвращение гарантировано, не было.

Синее небо лезло в глаза. Роман отошёл в тень и позвонил братику, сообщил дату приезда. Олег ласково, по-малороссийски расспрашивал: какая погода, что Нина, Ося и Ася?! Потом, уже по-русски, прибавил: обстановка изменилась, нарисовались американцы, есть проблемы, короче, бизнес завис… Олег уговаривал не дёргаться, держать паузу, не моросить…

Вера в сильного братана у него осталась, но уверенности уже не было. «Чуяла сука, накаркала», – вспомнил жену Роман. Виновное лицо нашлось, и сразу стало легче. Нина была против переезда. Нине не нравился Харьков. Нина родилась в Омске! Жена сторонилась братика. Олег не в меру матерился, и она считала его бандитом. Её пугала неуёмная энергия братика, его стремительная подвижность, непрерывная болтовня и смех без причины. Она чувствовала, братик – «на колёсах». Раз попыталась сказать об этом Роме. Они тогда лежали в кровати, он поднял её за плечи и двинул по голове так, что она улетела на пол. В семье жена голоса не имела.

Роман нашёл в чистом небе мелкий клочок перистых облаков и решил билеты придержать. Позвонил Лесе. Лёгкая, гибкая, лохматая, похожая на перистые облака женщина сказала, что к ней нельзя, только в гостинице. Секс не получился. Она от кого-то узнала, что Роман мигрирует в Украину, и закатила по этому поводу истерику. Её реакция была, в общем, понятна и ожидаема: не сказал, не предупредил, ничего не подарил, но не совсем… В финале, вместо того чтобы плакать и ласкать его, обливая слезами, Леся заявила, что она беременна?! Беременна от него и будет рожать! Роман не поверил. Он знал её способность к истерическим припадкам и высоким чувственным полётам, к чему привык и привязался, хотя, чёрт разберёт этих баб, предохранялась-то она, а не он?

II

Вечером произошло отвратительное продолжение дневных неприятностей. Внезапно Леся нагрянула в гости к Роману в сопровождении мужа. Георгий принёс виски, балык и букет белых роз для Нины. С порога он объявил, что Леся не пьёт, что она беременна, они ждут ребёнка и вот решили отметить?!

Сели за стол, Роман напротив Леси, Гера напротив Нины. Роман понимал, что Леся – «штучка с фокусами» – головой работать умеет, этим она выгодно отличалась от Нины, но не на столько, чтобы кинуть его. Обобрать на пару с мужем, который работал у него замом, всю жизнь замом, с тех времён, когда писал для Ромы курсовые?!

Беременная радостно сообщила, что она всё-всё знает, поздравляет Романа с Ниной и желает удачи на новом месте. Леся кружила по комнатам и прятала от него лживые глаза. Она настырно интересовалась у Нины, что из вещей они увезут, что оставят здесь, трогала руками мебель и кривилась, не всё ей нравилось. Вещи выбирал Роман, от этого не было в квартире женской прелести, очаровательных мелочей и милых символов любви и дружбы. «Тупой, Рома – тупой», – Леся шёпотом ласкала своё сердце, свой пламенный неутомимый мотор! Она – тощая и костлявая – убедила Рому, в том, что он – потрясающий любовник, ей удалось! Ради дела она даже на курсы ходила. Там объясняли, что ласкать надо не органы, а самолюбие клиента, надо тонко восхищаться его силой, умом и красотой. Она льстила ему легко и ласково, потому что Роман был классным…

Гера изрядно набрался и торжественно сообщил, видимо, персонально для Нины, что он назначен на должность Романа. Приказ подписан президентом компании, точка, и теперь будут – танцы, точка! Пухлые щёчки Георгия в этот момент тряслись от радости. Леся громко хохотала, хотя и не пила. Пьяный Гера пригласил Нину потанцевать, типа, последний раз. Он обнял и намекнул ей на ушко, так, между прочим, о связи Романа с Лесей. Мол, было это давно, молодые и глупые, а он терпел, страдал, и теперь, когда они уедут в Харьков, для всех, для неё и для него будет лучше…

Взять в разум эту информацию Нина не могла, но стыд, нутряной стыд вылез наружу, она покраснела. До неё дошло: в квартире будет жить Леся с Герой, они будут пользоваться её вещами! Муж-предатель тайно продал квартиру любовнице! Хуже того, липкий холуй, хитрый нужник, который глазки строил и за задницу её хватал, отнял у мужа должность! Когда до неё дошло, что Леся с Герой работали в паре, развели их, обобрали и из дома выбросили, Нина взбесилась. Она сунула букет белых роз в торт и попыталась обработать этим веником подлую рожу подруги. Роман с Герой успели остановить её руки. Леся овладела букетом и ткнула его в лицо хозяйке. У Нины начался нервный припадок. Она молчала, всю жизнь молчала и теперь прорвалась, как труба центрального отопления грязным кипятком:

– Вон из моей квартиры, вон все!!! – слов не хватало, Нина принялась за посуду, уронила чайник и бросилась к окну на штору. Роман с Герой скрутили её, а Леся вцепилась в волосы. На Нину навалилось буйное помешательство. Она билась молча, не расходуя дыхание на слова. Роман свободной рукой вступился за жену. В горячке он сильно ударил Лесю в лицо. Гера кинулся поднимать её, и вдвоём они быстро исчезли. В детской голосили малыши, войти в столовую Ося и Ася боялись. Успокоить детей Роман не мог, потому что крепко, сцепив белые пальцы замком, удерживал в объятьях жену. Он пытался докричаться до неё, открыть женщине правду:

– Всё хуже, ещё хуже, чем ты думаешь! Плохо мне, понимаешь! Успокойся. Квартира фу-у. Мы, мы не едем, здесь, здесь остаёмся! В Омске, в Омске! Тише, ты тише. Олега дербанят. Он в бегах! Воюет брат, воюет, понимаешь. Крыша его кинула, сдала… Он вообще не в Харькове! В бегах, не знаю, где-то…

Гера тихо вернулся за своими вещами. В прихожей он нашёл куртку, пальто, сумочку и заглянул в комнату. Роман засёк его, бросил Нину, проскочил мимо и вылетел из квартиры. Гера успел подумать: «Лесю пошёл искать?» – и следом, тут же на входную дверь навалилась Нина:

– Вон, вон, убью! Всех убью! – хрипела она дурным голосом и держала входную дверь, будто в неё кто-то ломился.

Дети появились в прихожей, Ося держал за руку Асю. Они молчали. Гера увидел зажмуренные от страха глаза детей и понял: здесь он главный! В этот момент он сильно обнял Нину, прижал к двери так, чтобы она почувствовала в нём мужчину. Держать в объятьях чужую жену было и скучно, и приятно. Он думал о последствиях: «Медным тазом накрылся бизнес шефа в Харькове. Его проблемы – мои проблемы. Всё как всегда…» – и громко, уже в адрес Нины и детей, Гера начал действовать словами:

– Я помогу вам, помогу. Решу все проблемы, договорюсь. Всё будет хорошо. Он вернётся, всё вернётся. Нина, Ниночка, поверь, он любит тебя, детей! Но Москва лучше Харькова! Понимаешь, вам надо ехать в столицу, к президенту. Москва большая, красивая. Там Кремль. Деньги у вас есть, папа устроится. Ты держись за него, он классный, прости, прости его. Жизнь наладится. Я помогу папе устроиться, поговорю с президентом, а потом Рома вытащит меня в Москву. Я тоже хочу в Москву!!! Там большие обороты, деньжищи крутятся. Какой Харьков, Харьков нам не нужен. Ты права…

III

Роман бросил всё и всех. Он медленно ехал по мокрой ночной дороге и плакал. «Шлюха, агент на задании, проститутка… подарки, деньги брала. Идея с переездом к брату – это Ромы идея. Всё с братом просил познакомить? Я ознакомил. Олег в баню гниду водил… и я повёлся на его разводку, доверился. Лох! Лох! Лох!» – слова в пьяной голове скакали, чередовались с бликами на дороге. Машина шла на окраину, туда, где никого нет. На шоссе Роман увидел дорожную проститутку. Она жалобно голосовала, махала ему рукой. Он проехал мимо, потом понял, что на женщине нет верхней одежды, и вернулся:

– Вам в полицию надо, – сказал Роман, когда увидел кровь на лице девушки.

– Я сказала, нет, не надо. Не повторяйте, отвезите меня домой, если можете.

– В больницу надо, там снимут побои, справку дадут.

– О чём, зачем мне справка? Медики вызовут полицию, меня запишут в проститутки, вас лишат водительских прав. Вам, лично, нужен осмотр? Вы будете первым подозреваемым! Извините, я плохо говорю, я грязная, от меня, наверное, воняет?

– Сочувствую, у меня есть время, и я постараюсь вам помочь, садитесь.

– Я похожа на плечевую? – девушка устроилась на заднем сиденье.

– Не разглядел, но честно сказать, так подумал, когда проехал мимо.

– Тогда почему вы развернулись?

– Чтобы помочь хорошему человеку.

– Осторожнее, прошу, ведите машину аккуратно. Понимаете, я жить хочу! Раньше не понимала, думала, всё успеется потом. Сегодня повезло, повезло, могла бы лежать под ковром из тёплых листьев, но я – счастливая.

IV

Роман проводил девушку до двери квартиры:

– Поверь. Разреши, я тебе помогу? Здесь живёт кто-нибудь, кто тебе поможет?

– Нет, я арендую.

– Правда, мне некуда, можно сказать, заблудился и случайно встретил. Сначала мимо проехал, не хотел знакомиться, честно. Я не напрашиваюсь, но это может пригодиться. – Он отдал ей автомобильную аптечку.

Девушка впустила его в квартиру:

– Тебе нельзя за руль. Права отберут, а я буду виновата! Мне плохо, не думала я, что счастье бывает такое отвратительное. Меня зовут Женя.

– Женя, Евгений, – представился Роман.

– Не смешно и не правда. – Женя ему не поверила.

Квартира оказалась однокомнатной, крашенной по штукатурке и пустой. На полу – зелёный ламинат, сумки, коробки. Под потолком плоская тарелка. В ванной шумел душ. Роман вошёл без стука и предупреждения, вымыл руки, нашёл мочалку:

– Вставай, не бойся, у меня получится быстрее.

– Не трогай, возможно, я заразная… Здесь дверь не закрывается.

– Я не претендую, надо набрать ванну и просто полежать, – Роман взял розовую бутыль и щедро облил Женю жидким мылом. – Думай, я – медбрат или докторишка.

– Денег я должна вам за доставку, у меня немного есть. В гостиницу отсюда можно пешком.

– У меня всё есть, в смысле средства на карточке. – Роман пригляделся к Жене. Стрижка – под мальчика. Коротенький нос и тонкие губы разбиты. Левое ухо опухло. Она оказалась гораздо моложе, чем показалась ему в машине, девочка лет двадцати. Лицо круглое, среднего роста, с развитой грудью, таких в Сибири много.

– Я просто шла. Он сзади напал, ударил очень сильно в живот, ниже груди. Я скрючилась. Он ударил по голове, взял меня одной рукой, как мешок… Очнулась на заднем сиденье, пошевелиться боюсь. Когда машина встала, он вытащил меня. Ударил в лицо и злобно, с ненавистью, будто я враг или виновата, стал мучить. Если бы умерла тогда, так и не заметила как. Уже без разницы было.

– Он один?

– Один. Я против него – курица варёная или кошка. В любой момент мог оторвать или сломать что-нибудь. Руки сильные и грубые.

– Ещё что запомнила, какие приметы?

– Мы ж не целовались, у него балаклава на морде. – Жене хотелось выговориться, в пене и возле постороннего человека было удобно и не стыдно. – Рост обыкновенный, одет по-спортивному, штаны и куртка. Даже сколько лет не могу определить, тридцать, меньше или сорок? Номер машины запомнила, цифры. Главное, я поняла, со мной он не первый раз, у него приёмы отработанные.

– А голос, что он говорил?

– Ни слова, молча. Сопел немного, вот думаю, он старше тридцати.

– У тебя это первый раз? – Роман устроился на полу, за шторкой, и они не видели друг друга.

– В смысле? У меня парень есть, друг… но это всё… не знаю теперь, что с ним будет. Я не понимаю, почему это со мной случилось? За что! Что плохого сделала, чем я виновата?

– За всё хорошее, я не шучу. Так бывает, когда всё чики-чики и окей, вдруг бац, бац, бац по морде! И лежишь ниже грязи… – Роман тихо продолжил: – Позабыт, позаброшен… Вот умру я, умру я, похоронят меня, и никто не узнает, где могилка моя. И никто не узнает, где могилка моя. На мою на могилку уж никто не придёт. Только ранней весною соловей пропоёт.

– Вот не знаю такой песни.

– Отец пел спьяну.

– Но вот почему он меня не убил, мог ведь и убить? Правда.

– Не знаю, повезло, это правда. Возможно, уголовник или пришелец… у них свои понятия.

– Это как?

– Есть тёмный мир, там всегда война. На войне другие обычаи. На войне можно насиловать и не убивать. Иногда люди оттуда выпадают сюда.

– Да, в этом смысле мне повезло, а у тебя что случилось?

Роман рассказал свою историю, в которой до конца и сам ещё не разобрался, и предложил Жене сегодня же приобрести новую одежду, а старую ликвидировать, переменить место жительства и начать, таким образом, новую жизнь.

– Нет, так не пойдёт. Ты парень не надёжный и мне не нужен. Тебе надо к жене возвращаться, прощения у неё просить. Она же тебе не изменяла, верной была?

– Да, дура она.

– Таких женщин любить и уважать надо. Братик прокололся, друг кинул, делай вывод, надо своим умом жить. Я бы на твоём месте в Москву уехала. Там качество жизни другое. В Москве всё, как у немцев или чехов, даже лучше и в то же время там свои, русских много, все тебя понимают…