Запретная любовь Подземного Владыки

Ее хрупкое тело сотрясается от беззвучных рыданий. Она падает на колени, и ее плечи дрожат. Я наблюдаю за этим без тени сочувствия. Слезы - вода. Они бесполезны. Они не изменят ни древний договор, ни ее судьбу. Я ожидал этого. Я видел слезы императриц и наложниц, чьих мужей я забирал в свое царство. Видел слезы воинов, проигравших свою последнюю битву. Ее горе - лишь еще одна капля в безбрежном океае человеческих страданий, который я созерцаю веками.

Но потом происходит нечто иное. Она перестает плакать. Она поднимает голову, и я вижу ее отражение в зеркале, отраженном в моей чаше. Ее лицо опухло, оно мокрое от слез, но во взгляде... во взгляде больше нет того животного ужаса, что был раньше. Там появилось что-то еще. Твердость. Упрямство. Огонь, который, как я думал, должен был погаснуть.

Она встает. Ее движения все еще не уверены, но в них уже нет паники. Она смотрит на себя, на свою новую клетку, и я почти физически ощущаю, как она принимает решение. Не сдаваться.

Интересно. Весьма интересно.

Большинство смертных, попав сюда, либо сходят с ума от вечной тьмы и тишины, либо впадают в апатию, превращаясь в безвольные тени самих себя. Но в этой хрупкой оболочке живет дух, который не желает гаснуть. Возможно, эта игрушка окажется куда более занимательной, чем я предполагал. Приручение дикого сокола всегда доставляет больше удовольствия, чем игра с ручной голубкой.

Я взмахом руки гашу изображение. Время для первого урока. Урока подчинения.

Я отдаю безмолвный приказ своим теневым слугам. Они приведут ее ко мне, когда я буду готов. Я перехожу в малый трапезный зал. Здесь все готово для ужина на двоих. Низкий стол из эбенового дерева, подушки из темного парчового шелка. На столе - блюда, которые смертный человек никогда не пробовал. Бледно-лиловые фрукты, что растут лишь в садах безмолвия, тонко нарезанное мясо пещерной саламандры, чаши с темно-рубиновым вином, которое пьянит не разум, а душу.

Я жду. Тишина в моем дворце абсолютна. Она нарушается лишь появлением Сяо Мэй в дверях.

Мои слуги омыли ее и переодели. На ней то самое ханьфу из темно-синего, почти прозрачного шелка, что я выбрал. Оно облегает ее хрупкую фигуру, подчеркивая тонкую талию и небольшую грудь. Темная ткань контрастирует с ее бледной кожей, делая ее похожей на лунный свет, пробившийся в подземелье. Ее волосы распущены и волнами стекают по спине, влажные после омовения. Она выглядит как прекрасный, печальный дух. И она - моя.

Она останавливается, не решаясь войти. Ее взгляд мечется по залу, но неизменно возвращается ко мне. В нем страх, но и то самое упрямство, что я видел в чаше.

- Подойди, - мой голос звучит ровно и властно.

Она медлит секунду, но подчиняется. Она подходит к столу и замирает, не зная, что делать. Она не садится.

- Сядь, - указываю я на подушку напротив себя.

Снова короткая пауза, и она опускается на подушку, стараясь держать спину прямо, как ее учили. Ее поза выдает в ней воспитанную дочь благородного семейства, но дрожащие кончики пальцев говорят о страхе.

Я молча беру палочки из черненого серебра и пробую одно из блюд. Она не двигается. Она даже не смотрит на еду, ее взгляд устремлен куда-то в стену за моей спиной.

- Ты не голодна? - спрашиваю я, хотя знаю ответ.

Она вздрагивает от моего голоса, но не отвечает. Ее молчание - это ее единственное оружие. Детский, наивный бунт.

- В моем доме мои гости едят то, что я предлагаю, - продолжаю я тем же ровным тоном. - А ты не гостья. Ты - моя собственность. Ты будешь есть, когда я скажу. И то, что я скажу.

Она сжимает губы в тонкую линию. Ее подбородок едва заметно дрожит.

Я откладываю палочки. Медленно поднимаюсь и обхожу стол. Я опускаюсь на колени рядом с ней. Она инстинктивно пытается отодвинуться, но я кладу руку на ее плечо, удерживая на месте. Мои холодные пальцы сквозь тонкий шелк обжигают ее кожу. Я чувствую, как она вся напряглась.

Беру с блюда дольку бледно-лилового фрукта. Его сок, темный и сладкий, стекает по моим пальцам.

- Открой рот, - приказываю я.

Она мотает головой, ее глаза расширены от ужаса, в них блестят слезы. Она смотрит на меня, как на чудовище. Так и есть.

- Я не хочу повторять, Сяо Мэй.

Ее губы остаются плотно сжатыми. Что ж. Урок нужно усвоить. Моей второй рукой я обхватываю ее подбородок. Моя хватка не грубая, но непреклонная. Я ощущаю под пальцами нежную кожу и тонкую кость ее челюсти. С легким нажимом я заставляю ее приоткрыть рот. Она издает тихий, сдавленный звук протеста.

Я подношу фрукт к ее губам и вкладываю его внутрь.

На мгновение она замирает, не зная, что делать. Затем я вижу, как она сглатывает. Ее ресницы дрожат, и по щеке катится одинокая слеза. Слеза унижения и бессилия.

- Хорошая девочка, - шепчу я ей на ухо, чувствуя, как она содрогается от моего дыхания. - Ты быстро учишься.

Я отпускаю ее и возвращаюсь на свое место. Она сидит, опустив голову, и я вижу, как ее плечи мелко дрожат. Первая битва проиграна. Она съела пищу из моей руки. Она приняла частицу моего мира в себя.

Я молча продолжаю ужин. Она больше не поднимает глаз. Но я знаю - огонек в ней не погас. Он лишь затаился, обжигая ее изнутри. И это значит, что наша игра только начинается. Мне предстоит долго и со вкусом приручать этот дикий цветок, пока каждый его лепесток не будет принадлежать лишь мне.

Глава 6. Стена из молчания. Сяо Мэй

Пустота. После потока слез внутри осталась лишь звенящая, холодная пустота. Я сидела на полу своей роскошной тюрьмы, пока не почувствовала, что ноги затекли. Я должна встать. Должна что-то делать. Просто сидеть и ждать - значит позволить этому месту, этому Владыке, поглотить меня.

Мой взгляд упал на купель с темной, ароматной водой. Мысль о том, чтобы смыть с себя дорожную пыль и липкий страх, показалась спасительной. Это было простое, понятное действие. Что-то, что я все еще могла контролировать.

Я разделась, и мое сиреневое ханьфу, последнее напоминание о доме, упало на пол безжизненной грудой шелка. Вода в купели оказалась теплой, почти горячей. Я погрузилась в нее, и аромат незнакомых трав окутал меня. Я терла кожу, пытаясь смыть не грязь, а ощущение его взгляда на себе, память о его ледяной хватке. Но это было бесполезно. Казалось, его прикосновение въелось в мою душу.

Выйдя из воды, я увидела на кровати темно-синее ханьфу. Шелк был тончайшим, почти невесомым, и холодил кожу. Я надела его, чувствуя себя чужой в собственном теле. Эта одежда не была моей. Она была выбрана для меня. Каждый мой шаг теперь будет продиктован его волей.

В этот момент в тенях у двери сгустились две фигуры. Безликие слуги. Я вздрогнула, отступая на шаг. Они не произнесли ни слова, лишь указали мне путь из комнаты. Мое сердце заколотилось. Куда они меня ведут? К нему?

Я шла за ними по бесконечным, гулким коридорам. Каждый мой шаг эхом отдавался от каменных стен, украшенных пугающей резьбой. Я старалась не смотреть на изображения мучений и битв, но они все равно отпечатывались в сознании. Этот дворец был памятником жестокости и власти.

Меня привели в зал, где за низким столом уже сидел он. Владыка Юду. Фэн Ли. Здесь, в своем мире, он выглядел еще более пугающе и величественно. Свет от холодных звезд на потолке играл на серебряной вышивке его ханьфу, и казалось, что драконы на ткани шевелятся. Его золотые глаза впились в меня, как только я вошла.

"Подойди", - приказал его голос, и я подчинилась, потому что знала - сопротивление бессмысленно и опасно.

"Сядь".

Я села на подушку, чувствуя себя мышью перед огромным змеем.

На столе стояли блюда, каких я никогда не видела. Еда выглядела странно, цвета были ненатуральными, а запахи - резкими и чужими. Я не могла заставить себя прикоснуться к ней. Мой желудок сжался в тугой комок. Мысль о еде вызывала тошноту. Я думала о простом рисе и овощах, которые готовила наша кухарка, о теплых булочках с ярмарки, о сладких персиках из нашего сада. Эта еда была частью дома, частью моей жизни. А пища на этом столе была частью моего плена. Есть ее - значило смириться, принять этот мир.

Я не могла.

Я сидела, уставившись в одну точку, пытаясь мысленно построить вокруг себя стену. Я чувствовала его взгляд, тяжелый, изучающий. Он знал, что я делаю. Знал о моем маленьком, отчаянном бунте.

Его слова о том, что я его собственность, ударили как пощечина. Я знала это, но услышать их, произнесенных его холодным, ровным голосом, было невыносимо.

А потом он встал. Я сжалась, когда он обошел стол и опустился рядом со мной. Его близость была удушающей. Я чувствовала холод, исходящий от него, и тонкий, едва уловимый запах озона и камня. Он положил руку мне на плечо, и я замерла, боясь дышать.

Я видела, как он взял пальцами дольку странного фрукта. Видела, как он поднес ее к моим губам.

"Открой рот".

Нет. Никогда. Я сжала губы так сильно, что заболели челюсти. Я мотнула головой, моля его глазами остановиться. В этот миг я ненавидела его так сильно, что, будь у меня кинжал, я бы вонзила его ему в сердце. Если оно у него есть.

Его пальцы сомкнулись на моем подбородке. Его хватка была точной и сильной. Я почувствовала себя беспомощной куклой в его руках. Он без видимого усилия заставил меня приоткрыть рот. Унижение обожгло меня изнутри.

И я почувствовала на языке прикосновение холодного фрукта. Вкус был странным - приторно-сладким, с горьким послевкусием. Против воли я сглотнула. И в этот момент что-то внутри меня сломалось окончательно. По щеке скатилась горячая слеза. Не от страха или горя. От бессильной ярости.

- Хорошая девочка. Ты быстро учишься, - прошептал он мне на ухо, и его дыхание остудило мою мокрую от слез щеку.

Он отпустил меня и вернулся на свое место. А я сидела, поглощенная своим позором. Он не просто заставил меня съесть это. Он показал мне, что моя воля ничего не значит. Что мое тело не принадлежит мне. Он мог делать со мной все, что угодно, и я не смогу ему помешать.

Он закончил ужин в тишине, а затем встал и ушел, не сказав больше ни слова, не удостоив меня даже взглядом. Словно я была не более чем предметом мебели.

Тени-слуги отвели меня обратно в мои покои. Я подошла к кровати и рухнула на нее лицом в подушки из черного шелка. И только тогда дала волю рыданиям. Но это был уже не тихий, скорбный плач. Я рыдала громко, в голос, сотрясаясь от гнева и ненависти. Я била кулаками по кровати, пока не сбила костяшки.

Он выиграл этот бой. Но он не выиграл войну. Сегодня он заставил меня плакать от унижения. Но однажды, клянусь всеми богами и духами предков, я заставлю его пожалеть о том дне, когда он пришел за мной. Этот огонь внутри меня, который он хотел погасить, теперь разгорелся в настоящее пламя. Пламя ненависти.

Глава 7. Тихий бунт нежного цветка. Фэн Ли

Я слышал ее.

Даже сквозь толщу обсидиановых стен и этажей, ее ярость и боль донеслись до меня тонкой, вибрирующей нитью. Я не слышал звука ее рыданий или ударов кулаков о шелк, но я чувствовал всплеск ее эмоций - горячий, яростный, живой. Словно в моем упорядоченном, холодном механизме вдруг вспыхнула шаровая молния. Большинство душ, попадающих сюда, угасают. Их эмоции тускнеют, растворяясь в вечном сумраке. Ее же, напротив, разгораются ярче.

Это было... любопытно. Ее ненависть была чистой и острой, как осколок льда. Она не боялась меня так, как боятся добыча хищника. Она ненавидела меня так, как ненавидят осквернителя, разрушителя ее мира. И эта ненависть была направлена не вовне, а внутрь, становясь ее новым стержнем. Я сломал ее покорность, но взамен создал врага. Врага, который полностью в моей власти. Идеальная расстановка сил для долгой, увлекательной игры.

Два дня я не звал ее. Я дал ей время побыть наедине со своей ненавистью, позволил этому новому чувству укорениться в ней. Я наблюдал за ней через водное зеркало. Она почти не ела ту еду, что приносили ей тени, лишь пила воду. Она не плакала. Она просто сидела часами, глядя на узоры на ширме, и я знал, что за этой внешней неподвижностью скрывается буря мыслей. Она искала выход, искала слабость, искала оружие. Наивная девочка. Единственное оружие здесь - это я.

На третий день я решил, что пора для следующего урока. Урока о тщетности.

Я велел привести ее ко мне. На этот раз не в трапезный зал, а в мой личный сад. Мою гордость.

Она вошла, ведомая тенями. На ней было другое ханьфу, которое я велел для нее приготовить - из бледно-серого шелка, цвета утреннего тумана. Оно делало ее похожей на призрак. Глаза у нее были чуть припухшими, но взгляд - твердый и холодный. Она больше не смотрела в пол. Она смотрела прямо на меня, и в ее темно-карих глазах плескался вызов.

- Прогуляйся со мной, - сказал я, не предлагая, а приказывая.

Я повел ее по извилистым дорожкам, вымощенным отполированными до зеркального блеска речными камнями. Мой сад не похож на сады смертных. Здесь нет жизни в их понимании. Вместо деревьев - гигантские кристаллические образования, что растут из земли, медленно, на один цунь за столетие. Их грани преломляют мертвый свет звезд, создавая радужные блики на черном мхе. Вместо цветов - каменные бутоны, выточенные самой вечностью, и соцветия из тончайших серебряных нитей, что тихо звенят, когда мимо них проходишь. Здесь нет пения птиц. Только тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина.

Мы остановились у центральной композиции - огромного, идеально гладкого шара из черного обсидиана, покоящегося на ложе из белого песка, каждая песчинка которого была когда-то сломанной костью.

- Нравится тебе мой сад? - спросил я, наблюдая за ее лицом.

Она долго молчала, обводя взглядом эту холодную, неживую красоту. Я ожидал услышать испуганный шепот или вежливую ложь. Но она снова меня удивила.

- Он мертвый, - сказала она тихо, но отчетливо. - В нем нет души. Красивая гробница.

Я рассмеялся. Тихий, холодный смех, который был здесь неуместен, как цветок на снегу. Это было первое проявление эмоции, которое она видела у меня.

- Душа - удел смертных, Сяо Мэй. Душа - это слабость. Она гниет, она страдает, она умирает. А эти камни... они вечны. Они были здесь задолго до того, как твой первый предок научился разжигать огонь. И они будут здесь, когда последний потомок твоего рода обратится в прах. Это - истинная красота. Красота неизменности.

Я подошел к ней ближе, вторгаясь в ее личное пространство. Она не отступила, лишь напряглась, как струна гуциня. Я убрал прядь ее шоколадных волос с лица. Мои пальцы были холодны, как камни вокруг нас. Я почувствовал, как она вздрогнула от моего прикосновения, но не отвела взгляд.

- Твоя красота, твой гнев, твоя ненависть все это так мимолетно. Как лепесток жасмина. Он благоухает один день, а на следующий увядает и превращается в пыль. Я же предлагаю тебе вечность. Стать частью этой неизменной красоты.

Я наклонился к ее уху, мой шепот был едва слышен.

- Ты будешь моим самым прекрасным цветком. Застывшим в камне. Неувядающим.

Я видел, как влага выступила в ее глазах, но она не позволила слезам пролиться. Она лишь крепче сжала кулаки, так что костяшки побелели.

- Я не камень, - прошипела она. - Я живая.

- Пока что, - ответил я, отступая на шаг. - Но ты в моем саду. А все, что попадает в мой сад, рано или поздно становится частью коллекции.

Я оставил ее там, одну, среди вечных камней и кристаллов. Я хотел, чтобы она прочувствовала это. Бесконечное одиночество. Величие смерти. Тщетность ее маленького, теплокровного бунта против вечного льда.

Пусть ненавидит. Ненависть - сильное чувство. Оно не даст ей угаснуть слишком быстро. А мне будет интересно наблюдать, как долго этот нежный цветок сможет противостоять вечности, прежде чем его лепестки обратятся в камень.

Глава 8. Песнь нефритовой флейты во тьме. Сяо Мэй

Он оставил меня одну в этом саду. Сад. Какая насмешка. Это было кладбище красоты, выставка смерти. Я стояла там, окруженная молчаливыми кристаллами и каменными цветами, и чувствовала, как их вечный холод проникает мне под кожу, пытаясь заморозить сердце.

"Ты будешь моим самым прекрасным цветком. Застывшим в камне".

Его слова эхом отдавались в моей голове. Он не просто хотел владеть мной. Он хотел уничтожить меня, истребить саму мою суть, мою душу, превратить в еще один безмолвный экспонат своей коллекции. Его прикосновение все еще горело холодом на моей коже, его шепот леденил кровь.

Я вернулась в свои покои, но не могла найти покоя. Роскошная комната казалась такой же мертвой, как и тот сад. Я подошла к ширме, на которой был изображен туманный пейзаж. В моем мире художники часами сидели у ручья или в горах, чтобы поймать движение облаков, шелест бамбука, полет птицы. Они вкладывали в свои картины частичку живой энергии ци. А этот пейзаж был идеален, но статичен. В нем не было дыхания жизни. Как и во всем этом мире.

И тогда я поняла. Моя ненависть - это щит, но она разрушает и меня саму. Мои воспоминания, моя тоска по дому - это боль, но это и якорь. Якорь, который не дает мне раствориться в этом мертвом великолепии. Я должна держаться за свой мир. Не просто помнить его, а воссоздавать его здесь, внутри себя, внутри этой клетки.

Но как?

И тут я вспомнила. Музыка. В прошлой жизни я играла на гуцине. Но гуцинь — инструмент для умиротворения и гармонии. Сейчас моя душа требовала иного. Я вспомнила, как в детстве пастухи в полях играли на простых бамбуковых флейтах-дицзы. Их мелодии были то тоскливыми, то озорными, но всегда - живыми. Они были голосом ветра, шепотом травы, песней человеческого сердца.

Мне нужна флейта.

Эта мысль была такой дерзкой, такой невозможной, что я сама испугалась ее. Просить что-то у него? У моего тюремщика? После того, как я бросила ему вызов? Это было бы равносильно признанию поражения, демонстрации нужды.

Но что, если что, если это не просьба, а требование? Не мольба, а условие моего существования? Я - его "игрушка", его "цветок". А игрушки иногда ломаются от скуки. Цветы вянут в тишине.

Я провела остаток дня и всю ночь, готовясь. Я репетировала в уме слова. Я укрепляла свою решимость. Это был огромный риск. Он мог отказать, мог наказать меня за дерзость. Но бездействие было бы еще хуже. Бездействие - это медленное превращение в камень.

На следующий день я ждала. Я знала, что он наблюдает. Я чувствовала его взгляд, даже когда его не было рядом. Когда тени-слуги принесли еду, я впервые за эти дни прикоснулась к ней. Я съела несколько странных, сладковатых ягод и сделала глоток воды. Мне нужны были силы.

И он пришел.

Он не вошел, он просто возник в центре комнаты, словно сгустившийся сумрак. На нем было простое темное ханьфу, без вышивки. Он выглядел почти как человек, если бы не золотые глаза.

- Ты решила поесть, - констатировал он, не спрашивая. В его голосе не было ни одобрения, ни удивления.

Я встала и, собрав все свое мужество, сделала то, чего не делала с момента нашего ужина. Я поклонилась. Не глубоко, не подобострастно. А так, как кланяются равному, выказывая формальное уважение.

- Владыка.

Он слегка наклонил голову, в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

- Ты чего-то хочешь, Сяо Мэй. Говори.

Мое сердце забилось так громко, что, казалось, он должен был его услышать.

- Я не камень, - повторила я свои слова, сказанные в саду. - Я не могу жить в полной тишине. Это убьет меня быстрее, чем голод. Мне нужен голос.

- У тебя есть голос, - ровно ответил он. - Ты просто не хочешь им пользоваться.

- Мне нужен другой голос. Голос моего мира. Я прошу - я запнулась, слово "прошу" застряло в горле. - Мне нужна флейта.

Наступила тишина. Такая глубокая, что я слышала, как кровь стучит у меня в висках. Он смотрел на меня, и я не могла прочесть ничего в его золотых глазах. Казалось, прошла целая вечность.

- Флейта, - повторил он, словно пробуя слово на вкус.

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Я заставила себя не отступать. Он остановился так близко, что я чувствовала холод, исходящий от его тела. Он поднял руку и провел костяшками пальцев по моей щеке. Его прикосновение было легким, почти невесомым, но от него по моей спине пробежали мурашки ужаса и... чего-то еще.

- Интересная просьба. Ты хочешь принести частицу своего шумного, хаотичного мира в мою упорядоченную тишину?

- Я хочу не сойти с ума, - честно ответила я.

Он усмехнулся. Уголки его губ едва заметно дрогнули.

- Хорошо. У тебя будет флейта. Но при одном условии.

Я ждала, затаив дыхание.

- Ты будешь играть только для меня. Когда я этого пожелаю. Твоя музыка будет принадлежать мне, как и ты сама.

Это была ловушка. Он превращал мое оружие в еще одну цепь. Но у меня не было выбора.

- Я согласна, - прошептала я.

Он кивнул и исчез так же внезапно, как и появился.

Я осталась одна, дрожа всем телом. Я победила? Или проиграла еще сильнее?

Через некоторое время одна из теней принесла мне флейту. Она была сделана не из бамбука, а из гладкого, прохладного нефрита бледно-зеленого, почти белого цвета. Она была изящной и совершенной, но холодной на ощупь, как и все в этом мире.

Я поднесла ее к губам. Мои пальцы сперва не слушались, но потом я вспомнила. Я сделала вдох и выдохнула первую ноту. Звук родился в мертвой тишине моих покоев. Он был чистым, высоким и бесконечно печальным. Это была песнь о потерянном доме, о солнечном свете, о запахе жасмина. Это была песнь моей души.

И я знала, что он слушает.

Глава 9. Несовершенная мелодия. Фэн Ли

Звук.

Впервые за бесчисленные века в коридорах моего дворца раздался звук, не рожденный моей волей. Не шелест теней, не гул силы, не тихий звон кристаллов в саду. Это была музыка.

Я сидел в своем тронном зале, созерцая неподвижные звезды на потолке, когда первая нота пронзила тишину. Она была чистой, высокой и хрупкой, как первый лед на осенней воде. Я тотчас понял, что это она. Сяо Мэй. Играет на нефритовой флейте, которую я ей дал.

Я ожидал услышать простую, незамысловатую мелодию. Возможно, жалобную песнь пленницы. Но то, что я услышал, было иным. Это была не просто мелодия. Это был рассказ. В каждом переливе звука я слышал шелест бамбуковой рощи под ветром, в быстрых трелях - пение цикад в жаркий полдень, в протяжных, печальных нотах - запах цветущего жасмина и тепло человеческих рук. Она не просто играла. Она воссоздавала свой мир здесь, в сердце моего царства. Она пыталась оживить мертвый воздух воспоминаниями о солнце.

Это дерзко. Невероятно дерзко.

Часть меня, та, что является Владыкой Юду, требовала немедленно пресечь это. Заставить ее замолчать. Забрать флейту и бросить ее в реку Забвения. Ее музыка была вторжением. Ярким, теплым, живым пятном на моем безупречно холодном, упорядоченном полотне.