Без права на "ПОТОМ"

Туда можно попасть, если долго ехать и ни разу не повернуть назад.

Там никто не кричал.

Там люди улыбались друг другу просто так.

Там на деревьях росло мороженое.

Эту страницу он любил больше остальных.

Потому что мороженое он ел всего один раз.

Ему было шесть.

Папа тогда ещё пах бензином и табаком, а не водкой.

Мама смеялась так громко, что соседи стучали по батарее.

Они гуляли возле парка.

Папа купил ему маленький вафельный стаканчик.

Мороженое таяло быстрее, чем Кирюша успевал есть.

— Быстрее, убежит! — смеялся отец.

Тогда Кирюша правда думал, что счастливые дни умеют убегать.

Потом оказалось —

умеют.

Он провёл пальцем по рисунку города.

И тихо спросил:

— А мы точно туда едем?

Алина повернула голову.

Она уже хотела ответить автоматически.

Правильно.

Быстро.

Так, как отвечала всю жизнь.

Но мальчик смотрел на неё слишком серьёзно.

Словно спрашивал не про дорогу.

— Куда — туда?

Он пожал плечами.

— Ну... туда.

Показал вперёд.

Не на дорогу.

Дальше неё.

Туда, где заканчивается то, что уже известно.

— Куда все едут.

Алина посмотрела в окно.

Она вдруг поняла, что не знает ответа.

Хотя всегда должна была знать.

Она медленно достала билет.

Провела большим пальцем по плотной бумаге.

Впервые за двадцать лет это была дорога, которую никто не выбрал вместо неё.

И от этой мысли хотелось одновременно улыбнуться...

и попросить разрешения.

Она почти услышала знакомый голос.

«Ты уверена, что знаешь, как будет лучше?»

Голоса не было.

Но отвечать ему она продолжала по привычке.

— Наверное... у каждого своё место, — сказала она тихо.

— А если человек не знает?

Она улыбнулась едва заметно.

— Тогда он ищет.

Кирюша серьёзно кивнул.

— Так тоже бывает в сказках.

И почему-то после этих слов Алине стало легче.

Напротив, сидел Алексей Петрович.

Банка варенья спокойно покачивалась в его ладонях.

Он держал её не потому, что боялся разбить.

Некоторые вещи просто нельзя держать небрежно.

Солнечный луч прошёл сквозь густую вишню.

Она стала почти прозрачной.

— Красиво, — сказала женщина рядом.

— Вишня?

— Да.

— Домашняя?

Он кивнул.

— Всю ночь варил.

— Всю ночь?

Она удивилась.

— Зачем так долго?

Алексей Петрович посмотрел на банку.

И улыбнулся самому себе.

— Потому что она не любит спешки.

Он не сказал, что жена всегда готовила именно так.

Медленно.

Тихо.

Помешивая деревянной ложкой.

Она смеялась:

— Варенье чувствует, когда его торопят.

После её смерти он три года не открывал старый медный таз.

А вчера вечером достал.

Потому что впервые решил не ждать, когда дети найдут время приехать.

Он сам ехал к ним.

Словно пытался вернуть не расстояние.

А дом.

Марина сидела прямо.

Телефон лежал в ладони.

Экран снова вспыхнул.

Новое письмо.

Новое сообщение.

Напоминание о встрече.

Она не открывала.

Только смотрела.

И вдруг поймала себя на странной мысли.

Она прекрасно знает, чем сегодня будут заниматься десятки других людей.

Но совершенно не знает, что любит делать сама.

Не для работы.

Не потому, что надо.

Не потому, что кто-то ждёт.

Просто потому, что хочется.

Она медленно убрала телефон в сумку.

Как будто разрешила миру несколько минут прожить без неё.

— Работа? — спросила женщина через проход.

Марина кивнула.

— Любите её?

Она уже открыла рот, чтобы привычно ответить:

«Конечно.»

Но неожиданно сказала другое.

— Она никогда не заканчивается.

И сама удивилась собственным словам.

Павел сидел ближе к выходу.

Он всегда выбирал такие места.

Будто заранее оставлял себе возможность уйти.

Хотя почти никогда не уходил.

Он открыл телефон.

Последнее сообщение.

«Ты сегодня приедешь?»

Он долго смотрел на экран.

Потом открыл заметки.

Там была всего одна строка.

«Выходи за меня»

Без точки.

Без отправки.

Он перечитал её ещё раз.

Закрыл телефон.

Пальцы привычно коснулись кармана.

Кольцо было на месте.

Он тихо выдохнул.

— Ещё немного...

И впервые понял, что живёт именно в этом состоянии.

Не до решения.

Не после.

А в нескольких минутах перед ним.

Борис поднял взгляд в зеркало.

Люди сидели молча.

Но молчание уже стало другим.

Оно постепенно переставало быть чужим.

Каждый ещё оставался внутри своей жизни.

Но эти жизни медленно начинали слышать друг друга.

Только Кирюша продолжал смотреть за окно.

— Один...

— Два...

— Три...

Потом остановился.

Борис улыбнулся.

— Почему перестал считать?

Кирюша пожал плечами.

— Их слишком много.

Немного подумал.

И добавил:

— Хорошо.

Борис не ответил.

Только снова посмотрел вперёд.

Автобус уже выехал за город.

Асфальт стал грубее.

Колёса чаще находили трещины.

Где-то над головой негромко заскрипела старая панель.

За окнами потянулись поля.

Редкие деревья.

Открытое небо.

Казалось, вместе с городом позади должно было остаться и всё тяжёлое.

Но никто этого ещё не чувствовал.

Каждый продолжал везти с собой то, что невозможно оставить ни на одной остановке.

Кирюша снова открыл книгу.

На рисунке за горизонтом начинался город, где никто не жил словом «потом».

Он крепче прижал книгу к груди.

И улыбнулся.

Автобус ехал дальше.

А вместе с ним ехали пять человеческих жизней, которые впервые за долгое время перестали расходиться в разные стороны.

Они ещё этого не знали.

Но пространство между ними уже начинало становиться общим.

Павел сидел ближе к выходу.

Он всегда выбирал место рядом с дверью.

Не потому, что собирался выйти раньше других.

Просто так спокойнее.

Если станет тесно — можно выйти.

Если разговор станет слишком личным — можно выйти.

Если испугаешься собственного решения — тоже можно выйти.

Он давно заметил, что всю жизнь подсознательно оставляет себе возможность отступить.

Рука привычно коснулась кармана.

Кольцо.

На этот раз он не проверял, на месте ли оно.

Он проверял себя.

Пять лет.

Иногда ему казалось, что эти пять лет пролетели за один вечер.

Иногда — что он прожил их в бесконечном ожидании.

Он вспомнил самый обычный вечер.

Они сидели дома.

Она уснула на диване с книгой на груди.

Он долго смотрел на неё.

Хотел разбудить.

Хотел сказать.

Даже достал коробочку из шкафа.

Потом подумал:

«Не сейчас.

Пусть будет красивее.

Надо выбрать день.

Надо купить цветы.

Надо всё сделать правильно.»

Он тихо убрал коробочку обратно.

Она так и не узнала, что в тот вечер была в нескольких словах от новой жизни.

Телефон снова загорелся.

Одно короткое сообщение.

«Ну что? Сегодня?»

Он долго смотрел.

Потом экран снова погас.

— Сегодня, — тихо сказал он.

Но не нажал.

И сам понял, что опять сказал это будущему.

Не настоящему.

Борис посмотрел в зеркало.

Люди сидели молча.

Но эта тишина уже перестала быть случайной.

Каждый будто начал слышать самого себя.

Автобус тоже изменился.

Он всегда чувствовал такие вещи.

Когда пассажиры шумят — автобус едет тяжело.

Когда молчат правильно — он будто сам становится мягче.

Борис иногда смеялся над собой.

Кто ещё разговаривает с автобусом?

По вечерам, когда смена заканчивалась, он оставался в парке.

Подтягивал болты.

Слушал двигатель.

Менял лампы.

Молодые механики смеялись:

— Борис, тебе давно домой пора.

Он только качал головой.

— Домой успею.

Сначала его полечу.

И правда верил, что техника чувствует руки.

Когда менял масло, всегда говорил:

— Потерпи, старик.

Когда двигатель начинал работать ровнее, улыбался так, будто выздоровел кто-то родной.

Он никогда не называл автобус машиной.

Только:

«мой старик».

И сейчас привычно провёл пальцами по рулю.

Совсем незаметно.

Как будто хотел убедиться, что тот тоже чувствует сегодняшнее утро.

Автобус негромко заурчал.

Борис усмехнулся.

— Я тоже слышу.

Кирюша снова считал деревья.

— Один…

Пауза.

— Два…

Потом сбился.

Посмотрел в окно.

Деревьев становилось всё больше.

Они уходили вдаль, словно стояли здесь задолго до появления дороги.

— Почему перестал считать? — спросил Борис.

Кирюша пожал плечами.

— Их слишком много.

Помолчал.

И тихо добавил:

— Хорошо.

Борис улыбнулся.

Едва заметно.

Так улыбаются словам, которые понимаешь без объяснений.

Автобус окончательно вышел за пределы города.

Дома становились ниже.

Потом исчезли совсем.

Асфальт изменился.

Колёса начали чаще находить старые заплатки.

Салон слегка задрожал.

Где-то наверху негромко скрипнула пластиковая панель.

Будто автобус потянулся после долгого сна.

За окном медленно поплыли поля.

Редкие деревья.

Линии электропередач.

Широкое небо.

Оно становилось всё больше.

И почему-то казалось ближе.

В салоне никто не разговаривал.

Каждый продолжал ехать в своей собственной жизни.

Но эти жизни уже начинали двигаться в одном направлении.

Не по дороге.

Глубже.

Туда, где человек наконец перестаёт убегать от самого себя.

Кирюша открыл книгу на любимой странице.

Пальцем провёл по рисунку.

Город за горизонтом.

Башни.

Деревья.

Дома с яркими окнами.

Он улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

Потому что автобус ехал.

А значит…

туда всё ещё можно было успеть.

И никто из них ещё не знал, что самое большое расстояние, которое им предстояло пройти этим утром, измерялось не километрами.

А одним очень простым словом.

«Потом».

Автобус шёл ровно.

Дорога впереди стала длиннее.

Теперь не было плотного городского движения, светофоров, перекрёстков, случайных прохожих. Только серый асфальт, уходящий между полями, и редкие машины, которые появлялись издалека и так же спокойно исчезали за спиной.

Борис всегда любил этот участок.

Здесь автобус наконец переставал бороться с городом.

Начинал просто ехать.

Он чуть приоткрыл боковую форточку.

В салон вошёл холодный воздух.

Пахло влажной землёй.

Травой.

И чем-то ещё.

Тем запахом, который бывает только ранним утром, когда день ещё ничего не успел испортить.

Он вдохнул полной грудью.

— Вот теперь едем...

Сказал почти шёпотом.

Не людям.

Автобусу.

Марина впервые за долгое время посмотрела не в телефон.

В окно.

Поле тянулось так далеко, что взгляд переставал искать границу.

Странное чувство.

Будто мир не требует ничего.

Никто не пишет.

Никто не ждёт ответа.

Никто не просит решить чужую проблему.

Она вдруг поняла, что не помнит, когда последний раз просто смотрела в окно.

Не между задачами.

Не ожидая звонка.

Просто так.

В голове автоматически попытался появиться список дел.

Но вместо привычного:

«позвонить... проверить... отправить...»

ничего не пришло.

И эта пустота сначала испугала.

Потом неожиданно оказалась похожей на отдых.

Алина осторожно коснулась кармана.

Билет был на месте.

Она проверяла его уже четвёртый раз.

Не потому, что могла потерять.

Потому что боялась проснуться.

Иногда ей казалось, что мама сейчас позвонит.

Скажет спокойно, без крика:

— Возвращайся.

И она вернётся.

Как возвращалась всегда.

Не потому, что хотела.

Потому что никогда не умела иначе.

Она посмотрела на своё отражение.

И вдруг поймала себя на мысли, что впервые в жизни никто не знает, где она находится.

От этой мысли стало страшно.

Потом...

Свободно.

— А вы далеко едете? — неожиданно спросил Кирюша.

Он обращался сразу ко всем.

Первым ответил Алексей Петрович.

— Далеко.

— Это сколько?

Старик улыбнулся.

— В моём возрасте далеко — это когда ещё есть к кому ехать.

Кирюша серьёзно кивнул.

Как будто понял.

Хотя понял совсем по-своему.

— А я тоже далеко.

— К родственникам?

Мальчик покачал головой.

— Нет.

В город.

За горизонтом.

Марина невольно улыбнулась.

— Такой есть?

Кирюша посмотрел на неё с удивлением.

— Конечно.

Если долго ехать.

В автобусе стало тихо.

Никто не стал объяснять ребёнку, что такого города нет.

Потому что у каждого взрослого вдруг возникло странное ощущение, что когда-то и у него был свой город за горизонтом.

Место, где всё обязательно станет правильно.

Автобус мягко качнулся на очередной неровности.

Где-то сверху снова скрипнула пластиковая панель.

Борис машинально поднял глаза.

— Потерпи...

Тихо сказал он.

И погладил ладонью приборную панель.

Марина заметила этот жест.

— Вы правда разговариваете с автобусом?

Борис улыбнулся.

— А как иначе?

— Он же...

Она хотела сказать «машина».

Но не сказала.

Борис закончил за неё:

— Старый товарищ.

Пятнадцать лет вместе.

Люди менялись.

Маршруты менялись.

А он оставался.

Марина посмотрела вперёд.

Старый руль.

Потёртая приборная панель.

Выцветший номер маршрута.

И вдруг ей показалось, что водитель действительно разговаривает не с железом.

А с тем, кто всё это время ехал рядом.

За окном медленно проплывали деревья.

Каждое стояло на своём месте.

Никуда не торопилось.

Ничего не откладывало.

Автобус шёл вперёд.

И никто ещё не понимал, что самое важное путешествие этого утра уже началось.

Хотя до места назначения оставалось ещё достаточно дороги.

Глава

3

Автобус шёл ровно.

Не мягко — старые амортизаторы давно забыли, что такое плавность. Под полом негромко перекатывался металл, иногда что-то отзывалось коротким глухим стуком, будто сама дорога напоминала о своём возрасте.

Тук.

Пауза.

Ещё один.

Борис всегда различал эти звуки.

Для других это был старый автобус.

Для него — голос.

Он знал, какая панель поскрипывает на поворотах, где под полом дребезжит крепление, а где начинает посвистывать воздух в уплотнителе двери.

Иногда вечером он приезжал в парк уже затемно.

Все давно расходились.

А он ещё сидел в кабине.

Слушал.

Потом доставал ключи и говорил почти виновато:

— Ну что, старик... посмотрим, где сегодня болит.

Автобус никогда не отвечал.

Но Борису всегда казалось, что отвечает.

Он улыбнулся едва заметно.

Провёл ладонью по рулю.

— Потерпи ещё немного.

И сам не понял, сказал это автобусу или себе.

За окном медленно проплывали поля.

Дома стали реже.

Небо — больше.

Город отпускал людей постепенно, будто нехотя.

Алина сидела прямо.

Не потому, что так было удобно.

Так её научили.

Спина должна быть ровной.

Колени вместе.

Локти не ставить.

Не сутулиться.

Не отвлекаться.

Не ошибаться.

Когда ей было девять, мать могла молча поправить её осанку одним прикосновением к плечу.

Никакой злости.

Никакого крика.

Просто холодное:

— Сядь правильно.

И этого хватало.

Даже сейчас, спустя годы, тело исправляло себя раньше мысли.

Она посмотрела на своё отражение в стекле.

И вдруг поймала себя на странной мысли.

Она не знала, как сидела бы, если бы никто никогда её не учил.

Телефон коротко завибрировал.

Она даже не посмотрела.

Только крепче сжала билет.

"А если мама сейчас звонит не потому, что хочет остановить...

А просто потому, что боится остаться одна?"

Мысль пришла неожиданно.

И так же неожиданно стало больно.

Она никогда раньше не задавала себе этого вопроса.

Кирюша смотрел в окно.

Вдоль дороги стояла большая лохматая собака.

Худая.

Серая.

Она не побежала за автобусом.

Не залаяла.

Только проводила его взглядом.

Кирюша тихо улыбнулся.

— Хорошая...

Алина повернулась.

— Что?

— Собака.

— Ты её знаешь?

Он покачал головой.

— Нет.

Пауза.

— Но таких знаю.

Он сказал это так просто, будто речь шла о соседях.

Потом снова отвернулся к окну.

— Они никогда не спрашивают.

— Кто?

— Собаки.

Он пожал плечами.

— Им всё равно, где ты был.

Главное, что пришёл.

Алина ничего не ответила.

Потому что вдруг поняла —

она не помнит человека, которому тоже было бы всё равно, где она была.

Алексей Петрович осторожно держал банку обеими руками.

Стекло уже стало тёплым.

Он машинально провёл большим пальцем по крышке.

Небольшая царапина.

Та самая.

Жена однажды сказала:

— Лёша, выбрось уже эту банку.

Он тогда рассмеялся.

— Жалко.

— Тебе всё жалко.

— Потому что ещё хорошее.

Она только покачала головой.

— Ты даже вещи отпустить не умеешь.

Он тогда обиделся.

Немного.

Совсем немного.

А сейчас подумал, что она была права.

Он слишком многое оставлял "на потом".

Старые банки.

Старые разговоры.

Старые обиды.

Старые звонки детям.

"А сегодня поздно.

Завтра позвоню."

Завтра.

Очень удобное слово.

Он крепче сжал банку.

Будто вместе с ней держал последние годы своей жизни.

Марина наконец убрала телефон в сумку.

Не специально.

Просто рука устала его держать.

Стало непривычно пусто.

Она посмотрела в окно.

Поля.

Линия электропередачи.

Редкие деревья.

Ничего особенного.

И вдруг поймала себя на мысли, что уже несколько минут просто смотрит.

Не читает.

Не отвечает.

Не планирует.

Просто смотрит.

Она нахмурилась.

— Странно...

Павел поднял голову.

— Что?

Она чуть помолчала.

Будто проверяя собственные ощущения.

— Я не помню, когда последний раз ничего не делала.

Павел тихо усмехнулся.

— Я постоянно ничего не делаю.

Она посмотрела на него вопросительно.