Снег

– Спою, – пообещала Юки, – если Нэоко разрешит.

Нэоко жестом показала «О'кей».

Тошиэки шаркнул рукой по спинке дивана, с трудом останавливая себя от решительных действий.

– Давай-давай, обними её и получишь по яйчишкам! – завозмущалась Мика, сбив пение и вызвав всеобщий хохот.

– Нагата, это жестоко! – воскликнул парень, во всех красках вообразив вышеупомянутый удар.

Мика, как потянувшаяся на коленях хозяина кошка, открывающая живот для почёсывания, вызывающе глядела с коленок Хаси на перевёрнутого Тошиэки. Ей не нравилось, когда её называли по фамилии. Нагата Мика. Такое грубое звучание приходилось компенсировать по полной.

Наконец, музыка смолкла, и Нэоко рассталась с микрофоном. Сделав простой жест, ронин вызвал список.

– Так-с, что я буду петь?

– Давай этих… «Pillows», только веселое, – предложил Хаси.

– Нет, их приберегу для важного момента. Начну, пожалуй, с классики.

– Двухтысячные, зуб даю, – предположил Тошиэки, практически попав в точку.

Зазвучала минорная гитара, на экране высветился «Wonderwall». Мика елозила на коленях Хаси, настраивая ушки, остальные беззаботно наблюдали, как Ю прочищает горло, напрягается перед вступлением и отдаёт, наконец, частичку себя.

С упоением они слушали, как в мир возвращается старая добрая Англия. Это была песня мужчины, который грустил. Мужчины часто поют, когда грустят, Юки же пела по-другому, без грусти, подталкивая своего лирического героя к самой хорошей развязке. Её друзья обратились в слух и, не отдавая себе отчёта, делали предположения, кому же всё-таки адресован сей интимный текст. Всем понемногу – это без вопросов, но всегда имеется главный получатель.

– Можешь ведь, когда захочешь! – хвалила её Мика, едва смолк финальный аккорд.

– Юки-сан поёт, как соловей, – протянула с любовной завистью Нэоко.

– Генетика, – лаконично предположил Хаси.

– Да это её Аяко научила. Или Син, – усмехнулся Тошиэки по самые уши.

– Талантливый человек хреново не поёт, – хвасталась Юки, заслуженно откидываясь на диване. – Какие планы на день?

Нэоко, которая уже готовилась исполнять что-то медленное из прогрессивного африканского блюза, деловито потрясла перед собой микрофоном, чем всё объяснила.

– Сначала обожрусь, а потом прикоснусь к прекрасному. – Рука Тошиэки оставалась на месте. Юки была невероятно близка.

– А мы что будем делать? – прижимаясь щекой к животу Хаси, спросила Мика.

– Всё, что захочешь…

– Ничего себе! – воскликнул оболтус. – Ты научила его правильно отвечать!

Мика расцвела от понимания того, какая же она всё-таки умница.

– Давай в кино сходим, – предложила она. – Там темно.

– Я не против, – поддержал Хаси, поглаживая любимую по лбу. – С полудня марафон вестернов.

Когда Нэоко закончила, Хаси принялся искать по тегам очередную песню о любви, чем тронул Мику до глубины её развратной души, и она наслаждалась заслуженным вниманием, довольная, как слон.

Они пели, разбиваясь на дуэты, совершенно забыв о времени. Сменялись эпохи, надрывались голоса, барьеры рушились, и разговор встал на рельсы. Наконец, всем им пришло напоминание, что скоро будет банкет. Кто не успеет пообедать, сможет забрать с собой бэнто, потому что после двенадцати столовая станет кинотеатром, где хрустеть разрешают только попкорном.

– Пойдёмте, поедим, – предлагала Юки, мечтавшая после вина о лёгком перекусе.

– Гордон нас накрывать заставит. – Тошиэки быстрее всех предсказал будущее.

– Ну и сидите тут без нас, – в шутку бурчала Мика, обещавшая быть с подругой «пока не приспичит».

– Тогда до вечера, – помахала на прощание Ю. Ей хотелось побыстрее поймать третьего мушкетёра.

Выйдя, Мика оперлась рукой на стену и, возвращая равновесие, волнительно произнесла:

– Ичиро-кун для меня спел, ты видела? «Оазис» ведь тоже для меня был?

– Мечтай, – рассмеялась Ю. – Для Рины. За то, что старается ради нас на камбузе.

– Она оценит. Кажется, у Рины развивается депрессия: она считает, что ни на что не способна, и тут виновата ты.

– С чего вдруг?

– С того, что ты образец для подражания. За что не берёшься, всё у тебя получается.

– Не всё.

– Ну да, с половой жизнью у тебя правда проблемы.

– Э-эй.

– Зато в остальном ты лучшая.

– Рина лучше играет на гитаре.

– Она потратила на инструмент всю жизнь, чтобы хоть чем-то превзойти нашего любимчика, но в общем медальном зачёте ты её затмеваешь. Обязательно поговори с ней с глазу на глаз. На камбуз нас не пустят, наверное.

– Сто пудов, – согласился Джей. – Гордон не любит, когда виновники торжества работают.

– Я вообще ни разу не виновница. К тому же, мы не работать идём. – Мика искала будущие доводы. – И я бы не отказалась хлебнуть морса прямо из кастрюльки.

– А я не против схавать дюжину дайфуку. Прощальная вечеринка без них никуда не годится.

Гордон расставлял в витрине разную выпечку, сверяясь с показаниями температуры и влажности. Его жена Шарлиз, романтичная француженка по отцу и сногсшибательная кореянка по матери, маячила в кухонном окне, суетясь с салатами, попутно заглядывая в жарочный шкаф. Шеф задорно бубнил под нос шанти, что было для него несвойственно: видимо, мелодия прицепилась, как это обычно бывает с любым повторяющимся мотивчиком. Заняв себя этим, он абстрагировался от происходящего вокруг, отвлекаемый лишь внешним видом свежего печенья, молочных булочек да мельтешением на кухне.

Что мы сделаем с пьяным матросом,

Что мы сделаем с пьяным матросом,

Что мы сделаем с пьяным матросом…

Девушки подошли к нему, затенив витрину.

– С утренней зарё-ёю? – с мальчишеским воодушевлением закончил кок первый куплет. Набирая в плетеную корзинку паровые булки, он педантично укрыл их салфеткой и живенько оглядел двоих подружек.

– Вот и нашлись бурдюки с моим не самым лучшим винишком. Мне даже малость обидно, что ни одна из вас не разбирается в алкоголе. Застань вы моего папу, он бы лекцию задвинул. Первое в жизни, что я от него услышал, было: «подавай белое вино к белому мясу, а красное…»

– К красному, – Мика сыграла на опережение.

– В яблочко, – Гордон уважительно рассматривал девушку. Было в его похвале что-то по-настоящему бесценное. – Так что без хорошей закуски ваши алкогольные посиделки можно считать кощунством.

– Простите нас, боги вина и разврата! – Мика посмотрела наверх, посылая молитвенный сигнал.

– Аминь, – подхватила эстафету Юки, уставившись туда же. Гордон тоже воздел очи горе. Подождав секунду-другую, он, наконец, изрёк:

– Нас не поразил ни ливень из кипящего прогорклого масла, ни ожирение третьей степени, значит, ваш грех прощён.

Шеф изобразил серьёзность, но лучики морщинок в уголках неустающих глаз выдавали обратное. Вручив Мике две корзинки воздушных булок, он кивком указал на обеденный зал.

– Поставь, где свободно. Потом с этими то же самое, – теперь он кивнул на витрину, трещащую от сладостей.

– Мы к Рине вообще-то, – сказала Мика, унося еду в зал.

– Она просила не отвлекать, – строго заявил Гордон и дождался, когда его новоиспечённая работница вернется, – Рина сосредоточена на «Шарлотках». Это, кстати, отличный способ самовыражения.

– Говорю же, она преисполнена стремлений, – громко шепнула Мика.

Гордон, бросив взор на запястье, в очередной раз сверился с таймерами.

– Расставляйте, лучше, еду – у нас десять минут, а потом начнётся. Персональное меню, между прочим. Кому-то подавай рамэн с говядиной, кому-то сладкую курицу. Что там у вас? – Он зажег экран над раздачей, сверяясь со списком. – Развратной Ми полагается угорь в пряном соусе, а Юки заказала… хм… Лосось, маринованный в песто с веточками тимьяна. Знала, как тяжело достать свежую зелень? – Снова притворный укор: Гордон кайфовал от подготовки банкета.

– Терияки! – крикнула с кухни Шарлиз и в нише появилась пятилитровая кастрюлька с соусом, по каёмке которой шаркнул утопленный черпачок. Гордон поставил её перед Микой, затем пододвинул разнос с кучкой пиал: «Наполни и убери под витрину».

По консистенции и цвету терияки напоминал клубничный топпинг, но аромат он издавал самый что ни на есть овощной: морковка, лук, имбирь – всё опалялось до тёмной, горелой корки и закидывалось в закипающую винно-соево-мириновую жидкость. Мика брала соусники и наполняла их, покуда Гордон всеми правдами и неправдами отговаривал ронина появляться на кухне. Когда Мика хлебнула соус прямо из черпака, он издал полный изумления возглас:

– Что дальше? Яблочный уксус?!

– Только если всё остальное закончится. У нас же вечеринка, Игараси-сан. Напиться сегодня – наша священная обязанность. – Язык девушки заплетался, но мысль она родила правильную. Между тем в столовую подтягивались первые токийцы в очень эффектных нарядах – они не только подчёркивали характер, но и значительно сбивали возраст. Юки в платье-майке тоже было не узнать: она становилась слишком женственной, а это совсем не то чувство, которое она вызывала с самого своего рождения.

– Салат из свежих овощей готов! – кричала Шарлиз, выдав французское воспитание ударением на последние гласные.

– Как аппетитно выглядит – остаётся только заправить, – подытожил Гордон. – Мне стоит опасаться за своего сына сегодня?

– Приличные девушки не способны творить неприличные вещи. – Мика хлопала сангиновыми ресничками, не давая повода усомниться в чистоте своих помыслов.

– А я собиралась прятаться, – сказала Ю.

– Видимо, не только от Ника. Я тоже не люблю находиться в центре внимания. – Кок передал паре подошедших рыбаков два фарфоровых блюда, полных еды, затем вернулся к разговору: – Как думаешь, почему парней тянет на таких вредин?

– Потому что они готовят вкуснее всех на свете.

– Чёрта с два, – спокойно ответил кок. – Просто с тобой не соскучишься. Эдакий маленький баламут.

– Баламут… – повторила Мика, включив словечко в обиход.

– Просто пытаюсь разбавить однообразие. Даже сенсей меньше стал шутить – постоянно торчит на носу, да смотрит вдаль. Я за дежурными беседами натурально могу свихнуться. – Она посмотрела за плечо Гордона. Его сын молнией вспыхнул в окне. – Ник что-то носится, как угорелый.

– Украшает пирожные. Малина, брусника, взбитые сливки. А всё из-за того, что одна девчонка, сама того не желая, вскружила ему голову.

– Просто парни очень влюбчивые. – Мика продолжила череду безошибочных выводов.

– И в голове у них только клубничка и взбитые сливки. – Юки расхохоталась, как дурында, и снова собрала серьёзность в кулак. Гордон сдвинул хатимаки, почёсывая лоб.

– Ты производишь впечатление, особенно без рабочей формы.

– В смысле, «без»? – втиснулась Мика. – Вы её голой представляете, Игараси-сан?

Гордон только отмахнулся, а Юки разгладила складочки ткани на животе.

– Кэтсеро-сан говорит, что я в платье – к дождю.

– К чистому дождю, – подмигнул Гордон. – Тебе стоит почаще надевать что-нибудь особенное. За этой работой мы не успеваем покрасоваться, а уж тебе вообще не везёт: то на тренировке, то на камбузе – как тут почувствуешь себя девушкой?

– Меня всё устраивает, – искренне ответила она, – и меня прёт от такой жизни. Не думаю, что окажись в прошлом, смогла бы жить как-то по-другому.

– Тогда жизнь была довольно странной. Они даже еду фотографировали… – с лёгким отвращением припомнила подруга. – Серьёзно, там столько снимков переваренных макарон…

– Я бы не хотела быть одной из таких, – снова обращалась Юки к Гордону. – Мне нравится самовыражаться в движении. Хвастаться тем, что ты ешь – это убого.

– Девушка не должна фотографировать жрачку, – напирала Мика, строго кивая. – Еду можно снимать в единственном случае – если сама её готовишь. Тогда претензий нет.

Гордон, поражённый смышлёностью двух подружек, хотел парировать, что фотография в целом довольно сложна, и что плохой снимок – это шаг к снимку идеальному, но промолчал. Сам он запечатлял для потомков свои кулинарные изыскания, педантично выбирая правильный ракурс и выставляя идеальную экспозицию, заполняя бездонные склады памяти своего ПМК.

Как подошел Син, они не слышали. Гордон видел, но вида не подал. Сенсей пророкотал в присущей ему буддистской манере:

– Какого нам сегодня ждать подвоха?

Юки повернулась, безудержно радуясь сенсею.

– Конечно же, никакого. Сегодня я настроилась отдыхать.

– Целая неделя труда ради парочки выходных. Вот что действительно со временем не меняется. – Сенсей облокотился на раздачу, оценил аппетитный ассортимент и обратился к шефу:

– Ты участвуешь в «мероприятии»?

– Пожалуй, нет. Мы с Шарлиз задумали романтический ужин.

– Я даже знаю, чем всё закончится, – шепнула Мика с придыханием.

– Ну дык я ещё не совсем старый, – Гордон явно скромничал: на правильном питании и препаратах до старости ему оставалось как до Андромеды.

Син повернулся к Ю.

– А ты идешь?

– Да. У меня созрел один каверзный вопрос.

– Всего один? – Син прям напрашивался. – Он поставит сенсея в щекотливое положение?

– Поставит, – твердо ответила девушка. – Нужно отыграться за тот раз.

– А что было в тот раз? – спросил кок.

– Была уйма неудобств, – сказал сенсей. – А Ю вылетела четвёртой из… Сколько нас было? Из девяти человек. Еле свалилась с трёх литров сакэ.

– О тебе узнали что-то интересное? – Гордон наклонился к ней, не ожидая ответа, но она всё же ответила:

– Про воровство стимуляторов и взлом корабельных систем.

– Серьезное дело, – задумчивым тенором протянул кок. – Мы в юности в «правду или действие играли», там хоть можно не выкладывать всю подноготную.

– Там и не напьешься, – заметил Син, – а у нас всё по-взрослому.

И прежде чем Юки успела вставить свои пять копеек, её окликнули, оборвав на полуслове. «Вот конвейер пожеланий и заработал», – возникла отложенная с утра мысль. В ближайшие часы ей нагрузят целые самосвалы «скорейшего возвращения» и «всяческих благ», а она не посмеет ответить сарказмом. Сегодня она превратится в ронина, который умеет держать эмоции на коротком поводке и который будет, обязательно будет, скучать. Сегодня все это увидят.

Мика ушла вздремнуть, пристроившись рядом с пуншем и, уперевшись лбом в скатерть, как будто задремала. Раз уж всё внимание отдавалось не ей, то не было особой нужды показывать свой безупречный характер. Знакомые голоса набегали приливами, пахло свежей выпечкой и чесночным рисом, приправами и овощами, косметикой, эфирными маслами, теплотой людских тел и постиранной одеждой. Син, обойдя раздачу, болтал через окошко с Шарлиз, изредка поглядывая на Юки. Её напутствовали быстро, потому что знали, как ей неловко от такого количества внимания. Это был очень душевный блиц. Маэда подошел немного позже, когда виновница торжества, наконец усевшись, взялась за пряный лосось, рядом с которым возвышалась пирамидка жареного риса, и обыкновенно ее поприветствовал. Ю уколола Мику локтем. Та неохотно разлепила глаза, распрямляя свой гордый стан.

– Ура капитану, – умирающе просипела девушка.

– Экипаж хвали – я просто задаю курс. – Маэда, выдержав эффектную паузу, переключился на ронина. – Как настрой?

– Оптимистично. Что бы ни творилось на суше, мне хочется во всём разобраться.

– Уверен, ты идеально впишешься в роль разведчика.

Токийцы заметно притихли, надеясь выловить из этой беседы какие-нибудь новые факты.

– Там опасно? – спросила Мика сонно.

– Помехи, вертушки, технокультисты. В восемьдесят седьмом засекли мощную взрывную волну, – Маэда невольно представил ядерный гриб, морща лоб, – так что без дела «Вертикаль» явно не сидит. Одному Богу известно, какие у них производственные мощности и планы на будущее, но с энергоснабжением проблем точно быть не должно. Не удивлюсь, если пустыня близ Лас-Вегаса утыкана солнечными батареями – и дёшево, и можно не особо заморачиваться с обслуживанием. Чего-чего, а солнца там навалом. Ещё бы оно рак не вызывало.

– Вот поэтому Ю не любит загорать, – отметила подруга. – Хорошо, что барьеры нашего кораблика фильтруют ультрафиолет.

– Ага, – согласился ронин.

– Что означает твоё «ага»? – спросил подсаживающийся Син. На его тарелке громоздилась двойная порция греческого салата. Мяса учитель не ел.

– «Ага» означает согласие.

– Надеюсь, Хиро уговорил тебя дождаться совершеннолетия, – сыронизировал сенсей. – Всё-таки между шестнадцатью и восемнадцатью – целая жизнь.

Син не то чтобы беспокоился, но в последнее время он много думал о Пути. Возможно, Ю не до конца научилась взвешивать риски, даром что готовилась тринадцать лет. Однажды в симуляции она сказала ему: «Поставьте против меня сотню таких же бойцов, как вы», и Син послушался. Естественно, её «пристрелили» на двадцатой секунде. Тогда она надулась и не разговаривала с ним три часа. Сказать, что после того случая она усилила тренировки – ничего не сказать. Сгенерированных противников Юки начала уважать, увидев, что навыки, продиктованные программным кодом, ненамного хуже человеческой интуиции. Она стала серьезнее относиться к советам сенсея, начала больше акцентироваться на своих слабых местах, а он закидывал в её операционную систему запредельно наглые многоходовки. Год назад она снова попросила поставить против неё сотню высококлассных бойцов, на что мастер снова дал согласие. Тогда она уложила двадцать две модели, прежде чем её «застрелили» в затылок. Двадцать два виртуальных болванчика, действующих на уровне бойцов спецназа, безошибочных и сплочённых. В любом случае, Юки показала зубы. Та кровавая баня могла ужаснуть последнего маньяка, самолично свежевавшего плоть, а она жила в том бою, плавала в своей среде, разделываясь с цифровыми противниками так, что аплодировать хотелось. Вот эта самоуверенность и волновала старого мастера. Это желание доказать самой себе, что пределы преодолимы. В реальности не будет перезагрузки, как не будет хлесткого удара прутом или электрического разряда, и захватывать конечности в парализующие тиски будет отнюдь не силовое поле. Будет настоящая физическая боль, и если за ней последует переосмысление, значит, учитель из него получился неважный. «Пусть её минует пуля, – молился Син. – Пусть ей не придётся по-настоящему переживать то, что уже было пройдено в симуляциях».

– Зря вы так за меня переживаете, – сказал ронин.

– Вообще, перед выходом лучше не пить, – нравоучительно произнёс Син, хотя закатывал попойки с каждым, кто отправлялся на Путь.

– Так вы с утра пораньше начали? – сообразил вдруг Маэда, увидев в Мике ответ на собственный вопрос.

– Мы же чуть-чуть. К тому же, этанол отлично выводится детоксикаторами… Меня ничего не остановит. Я алгоритмична в любом состоянии, Хиро-сама.

– Всё со своими умными словечками, – сказал кэп. – Просто постарайся пить в меру. Это полезнее любых оберегов.

– Талисманы тоже способны защитить. – подошедший Куро в кимоно блистал полуоткрытой грудью. – Вера в высшие силы может придать уверенности. Помню, в детстве, дождь неделю хлестал по нашему городку, и решил я смастерить тэру-тэру-бодзу…

Мика, которая уже сто раз слышала эту историю, не отрываясь щекой от стола, под шумок взяла у Юки палочки для еды и с каким-то воодушевлением воткнула их в горочку риса. Они встали, как клинок в могильную насыпь. Куро поперхнулся слюной. Весь стол, кроме Юки, уставился на Мику.

– Чокнутая, – сказал Маэда.

– Серьезное заявление! – добавил один из рыбаков.

– Проверим, сработает ли суеверие, – донеслось от Ёдзи с другого конца лавки.

Юки взяла палочки как ни в чём не бывало, подцепила комок риса и с удовольствием проглотила:

– Ну не ругайте глупенькую Ми, я ведь верю только в судьбу.

– Я не глупенькая, я дерзкая! – крикнула Мика и взялась за голову. – О-ох, лучше налейте падшему ангелу чего-нибудь освежающего.

Куро поставил перед дочкой стакан пунша, строго погрозив пальцем. Она ответила жалостливым взглядом подстреленной лани.

Шарлиз поставила на стол кувшин сакэ, словно точку в написанном диктанте.

– Приходи на игру, Маэда. – Син тут же поймал на себе нравоучительный взгляд капитана.

– Чего я там не видел? Якудза по-другому развлекаются.

– Есть что скрывать, да? – лениво пролепетала Мика, не отрываясь от скатерти. – Я тоже поэтому не играю.

– Там будет твой папа, – заметил Син. – Можешь многое о нём узнать.

Куро надменно пил пунш.

– Я всё о нем знаю, мы же живем в одной комнате. У нас очень традиционная семья.

– Знаем мы эти антипуританские традиции, – повёл бровью Син.

Мика поспешила спрятаться за стаканчиком пунша: до восьми лет она спокойно принимала сауну вместе с папой. Куро, однако, ничему не смутился, даже вида не подал, что слушает. «Это обычные вещи, – думал самурай, – которые только гайдзину могут показаться странностью, но это, как водится, проблема гайдзина».

А потом Мика отлипла от стола, разделалась с угрём и забрала у всех посуду.

Кабуки существовал в собственном кабучном пространстве. Цветовой контраст разделил пространство сцены на два мира: под концентрированным искусственным светом – декорации затерянного в глуши рёкана, выглядывающего на ухоженный сад, на тёмной стороне – непролазный голографический лес в эктоплазматическом тумане, тянущий уродливые скрюченные ветви к одинокой ночлежке. Вместо специальных ячеек, в которых несколько столетий назад рассаживались зрители, пол застилал обычный татами, зато актеры и инструменты были самые настоящие. Мужчины, переодетые бродячими музыкантами, бренчали на сямисэнах, приглашая зрителей отдохнуть под одной крышей и отринуть заботы. За подмостками рядком стояли женщины в цветастых кимоно и белоснежном гриме с красной подводкой, подчеркивающим губы и глаза. В стародавние времена хорошенькие актрисы захватывали политическое влияние, охмуряя именитых поклонников, потому однажды им просто запретили играть. Вот так всегда, приходишь на представление, чтоб проникнуться колоритом семнадцатого века, а потом гендерное равноправие возвращает тебя в двадцать второй, и всё – машина времени сломалась. «Традиции меняются, – подумала Ю на безупречном английском, – и следуют за здравым смыслом. Теперь даже фосфор в макияж не подмешивают». Всё равно этот вид искусства оставался волшебным, соединёнными половинками инь и янь, в которых скрывалась душа востока. Актёры напоминали пластмассовые фигурки в натуральную величину, оживающие лишь ради того, чтоб показать семейные сценки или притчи про борьбу с классовым неравенством, которыми так восхищалась Мика. Сейчас была сказочная постановка – случай исключительный – о прекрасной женщине, приглашавшей путников под уютный свод, а когда восходила Луна – добрая хозяюшка превращалась в паука, укутывая гостей в шёлковые коконы. Монах-сохэй в широкой конусовидной шляпе каса, почуяв неладное, окуривал помещение; кадило выкидывало пласты пара, сладкий запах ладана дурманил, отчего казалось, что в курительную смесь подмешали травку. Музыканты, перестав играть, громко интересовались, с какой стати он так дымит, на что монах нравоучительно называл их дураками, не забывая громко топать ногой, отгоняя тем самым бестелесную нечисть. Хозяйка подносила усыпляющий чай, а находчивый и наблюдательный монах, стоило ей отвернуться, выплёскивал снотворное зелье через плечо, раз за разом спрашивая добавки. Бродячие музыканты, осознав наконец, в какую попали передрягу, повторяли за ним то же самое, вызывая в зале вспышки повального хохота. Недоумевающая хозяйка потихоньку выходила из себя, и туман из жуткого леса начал заползать на сторону света. В момент страшной кульминации монах принялся декламировать отрывок из древней сутры, спеша отринуть низменные желания и страх, а затем резким, пронзительным, глубоким голосом призывал дэвов прийти ему на помощь. Белые духи, среди которых была и Касуми, вспархивая веерами вышли на сцену, рисуя в дыму зигзаги и серпантины, исполняя не то песню, не то молитву, лавируя так, что превращались в текучий, видоизменяющийся узор. Главный герой, подхватываемый фрактальным потоком, вступал в борьбу со злом: пара десятков рук окружили антагонистку, и актриса, игравшая паука-оборотня, показывала, что теряет силы. Из зала, в знак уважения, выкрикнули: «Furaingu Kuren!» – название труппы, к которой принадлежало несколько актёров. Сюжет стремительно двигался к хэппи-энду.

Расслабленные токийцы хлебали чай, засматриваясь на полёт вееров – их волнистые крылышки двигались с грацией карандашной стружки, танцующей на сквозняке, и танец этот умиротворял, ловко брал внимание за ниточку, распуская его до тонкой шёлковой паутинки, до такой степени, что ты переставал ощущать себя скоплением мышц и костей. Театр являлся, по сути, трансом, передающимся невидимым излучением из самого сердца Искусства.

Девушек подхватила энергия ожившей на сцене сказки. Под каждым движением актера скрывалось значение, ценность которого росла ближе к эпилогу. Довольная мордаха Тошиэки возникла на периферии зрения, вплыв между ними откуда-то сзади. По этой влюбчивой рожице становилось ясно, какие титанические он прилагал усилия, чтоб не овить их прекрасные талии.