Между солнцем и луной

Я мчалась по улицам, не чувствуя под лапами асфальта. Превращение застало меня в тёмном переулке, и это было самое болезненное и быстрое изменение в моей жизни. Я не успела отдышаться, просто натянула на мокрое от дождя тело платье и, не думая о причёске, побежала к его дому.

— Прости, я... — я опёрлась о косяк двери, чувствуя, как дрожат колени. — Меня... задержали.

Я примчалась вся растрёпанная, с землистой кожей под глазами от невыносимой усталости, едва переводя дух.

— Алиса? С тобой всё в порядке? Ты выглядишь... как будто тебя преследовали.

Его лицо выразило лёгкий шок.

— Да нет, что ты, — я попыталась выдохнуть и улыбнуться, но улыбка получилась кривой. — Просто... соседский ребёнок. Нужно было помочь с... с проектом по биологии. Срочно. — Я отводила глаза, чувствуя, как горит лицо. Каждая секунда этой лжи обжигала изнутри.

Он смотрел на меня с лёгким недоверием, но не стал допытываться. Просто провёл в дом, налил чаю. Но в воздухе повисло неловкое молчание. Я видела, что он не верит мне. И это было хуже, чем гнев. Это была тихая трещина в нашем шатком мире.

В тот вечер я поняла, что живу на пороховой бочке. Мой обман был сложной игрой в жмурки, где я была и ведущим, и слепым участником. И один неверный шаг, одно случайное стечение обстоятельств — и всё могло рухнуть с оглушительным грохотом.

Я придумала целую систему конспирации. Моя квартира была убежищем с плотными шторами, куда не проникал ни один луч. Я никогда не задерживалась у Марка до первых признаков утра, всегда уходя с первым намёком на бледность на востоке. Я тщательно следила, чтобы ни одна моя вещь — ни волос, ни след помады на чашке — не осталась у него. Я была призраком, который являлся только по ночам.

И всё же это было самое настоящее счастье. Изматывающее, нервное, но счастье. Мы гуляли по спящему городу, и он показывал мне места, которые любил: крошечный сквер с ржавыми качелями, мост через реку, с которого видно всё течение, букинистический магазинчик с совой в витрине. Он водил меня по своему миру, а я, с затаённым дыханием, водила его по моему.

Однажды ночью мы гуляли по спящему району, и он рассказывал мне о своей мечте — собрать старинное пианино своими руками. Я слушала, улыбаясь, и позволила себе на мгновение забыть обо всём, просто наслаждаясь звуком его голоса и теплом его руки в своей.

И тут из-за угла неожиданно выскочил огромный, лохматый пёс. Не бездомный — на нём был ошейник, но это не делало его менее грозным. Он низко зарычал, а затем громко, яростно залаял, делая выпады в нашу сторону.

И случилось это. Не с человеком Алисой. С той, чьи инстинкты были острее разума.

Я издала тихий, испуганный звук — нечеловеческий вздох-шипение — и инстинктивно, резко рванулась к защите. Я вжалась в плечо Марку, стараясь спрятаться за его спиной, моя рука непроизвольно вцепилась в его куртку.

— Эй, спокойно! — строго сказал он псу, и его голос, обычно такой мягкий, прозвучал твёрдо и властно. Он моментально среагировал, шагнув вперёд, между мной и собакой.

Собака на секунду заколебалась, а потом, нехотя фыркнув, побежала дальше по своим делам.

Всё произошло за несколько секунд. И только когда опасность миновала, до меня дошло. Я застыла, всё ещё вцепившись в его спину, чувствуя, как по моей человеческой коже бегут мурашки — остаточный эффект взъерошенной шерсти. Горячее, жгучее стыдное пламя ударило мне в лицо.

— Всё хорошо, он убежал. Ты в порядке? Боишься собак? — Он обернулся, его глаза выражали беспокойство.

— Да... нет... то есть, вообще нет, — я запиналась, чувствуя себя идиоткой. — Просто он... неожиданно. Испугал.

Я отпрянула от него, как от огня, с трудом разжимая пальцы. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Ничего страшного. Я тоже не в восторге от внезапных лающих монстров. — Он улыбнулся своей доброй, лёгкой улыбкой и потянулся, чтобы поправить прядь волос, выбившуюся у меня из-за этого хаотичного движения.

Он думал, что это просто испуг. Милая, женская слабость. Он не видел, что это был не страх. Это была ненависть. Глубокая, древняя, животная вражда между двумя видами, которую не могли отменить ни человеческий облик, ни разум. Это был инстинкт, кричавший о тысячелетних конфликтах, о погонях по тёмным улицам, о конкретной вражде с этим самым рыжим псом из соседнего двора, который как-то раз чуть не откусил мне кончик хвоста.

Он успокаивал меня, а я стояла, пытаясь загнать обратно в клетку ту дикую, шипящую часть себя, что так позорно вырвалась наружу. Это был самый сладкий и самый горький обман одновременно. Он защищал меня, а я не могла ему сказать, что монстр, от которого он меня защитил, в каком-то смысле... был мной самой.