Реставрация иллюзий

И главное — как убийца попал в хранилище?

«Если сервер был отключен в одиннадцать сорок, — думала Соня, и её реставрационный, привыкший к логическим цепочкам ум начал медленно раскручивать клубок, — значит, электронный замок бокса открылся автоматически. Это стандартная функция безопасности на случай пожара: если питание полностью пропадает, замки разблокируются, чтобы ценности можно было эвакуировать. Но механический замок бокса! Его невозможно открыть без ключа. А ключ был только у меня и у Аркадия... Стоп».

Соня распахнула глаза. У неё внутри всё перевернулось.

Связка ключей Аркадия Николаевича! Когда они вошли в кабинет, его тело сидело в кресле, сейф был открыт. Но где были его ключи? Соня не видела их ни на столе, ни на полу. Если убийца забрал связку ключей директора, он мог спокойно спуститься в спецхран, открыть механический замок седьмого бокса, вырезать Левитана, а потом... потом просто уйти через черный ход?

Она вскочила с банкетки, собираясь найти капитана Гордеева и рассказать ему об этой догадке, но наткнулась прямо на Потапова. Он как раз выходил из коридора, ведущего к кабинетам. Его кашемировое пальто теперь было накинуто на плечи, лицо казалось серым от усталости и злости.

— Куда это вы собрались, Софья Андреевна? — спросил он, преграждая ей путь.

— Ключи... — выдохнула Соня, хватая его за рукав пиджака. Пальцы её судорожно сжались на дорогой ткани. — Глеб Игоревич, ключи Аркадия Николаевича! Убийца забрал их. Сейф был открыт, ключей на столе не было. Ему не нужен был мой код, понимаете? Он отключил сервер, замки разблокировались, а бокс он открыл ключом Аркадия!

Потапов посмотрел на её руку, зажавшую его рукав, затем перевел взгляд на её лицо. Его серые глаза сузились.

— Поздравляю, Воронова, — тихо сказал он. — До вас дошло то, что этот увалень Гордеев понял только пять минут назад. Да, ключей Загорского на месте преступления нет. Убийца унес их с собой. Вместе с моим Левитаном.

— Но тогда... тогда я не виновата? — в голосе Сони прозвучала робкая, почти детская надежда. — Полиция же поймет это?

Потапов горько, коротко усмехнулся. Он аккуратно, но твердо снял её пальцы со своего рукава.

— Вы очень наивны, Соня. Для полиции это означает лишь одно: убийца точно знал, где Загорский хранит ключи, и знал структуру нашей системы безопасности. Это мог быть любой, кто вхож в близкий круг директора. И вы в этом списке — под номером один. Так что расслабляться вам рано. Наоборот, самое интересное только начинается.

В холл снова вышел капитан Гордеев.

— Гражданка Воронова, — окликнул он её. — Машина готова. Проедемте в управление для снятия показаний и составления протокола. Глеб Игоревич, вас мы пока отпускаем, но будьте на связи.

Соня обернулась, посмотрела на Потапова. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё своим тяжелым, непроницаемым взглядом. В этом взгляде больше не было явной агрессии, но не было и жалости. Только холодный расчет и какое-то странное, пробуждающееся любопытство.

— Я буду на связи, капитан, — ответил Потапов, не сводя глаз с Сони. — Более того, я сам приеду в управление. Мне очень интересно послушать, что расскажет вам наш главный реставратор.

Соня вздохнула, поправила сползающие очки, потянула пониже рукава своего нелепого брусничного свитера и сделала шаг навстречу затяжному, холодному кошмару, который ждал её за дверями галереи. Октябрьский дождь на улице припустил с новой, неистовой силой.

Глава 2

I

В здании следственного управления на Осеннем бульваре пахло именно так, как и должно пахнуть в месте, где человеческие беды поставлены на конвейер. Это был застарелый, въевшийся в пористые бетонные стены запах мокрых шинелей, дешевого табачного дыма, растворимого кофе, канцелярского клея и хлорки, которой техничка тетя Маша каждое утро лениво размазывала грязь по линолеуму.

Соня сидела на узком деревянном стуле в коридоре третьего этажа уже больше двух часов. Ботинки её намокли еще у крыльца галереи, и теперь ноги неприятно подмерзали. Время от времени мимо неё торопливо проходили люди — мужчины в серых костюмах, оперативники в кожаных куртках, женщины с охапками папок, перевязанных суровыми нитками. Никто не обращал на Соню ни малейшего внимания. Для этого огромного, равнодушного механизма она была всего лишь «материалом», элементом под номером таким-то в череде утренних происшествий по округу.

Её брусничный свитер казался здесь вызывающе ярким, неуместным пятном. Соня куталась в него, пряча ладони в растянутые рукава, и неотрывно смотрела на висящий напротив плакат, призывающий граждан к бдительности. Очки снова сползли на кончик носа, но поправлять их не было сил. Внутри царила странная, звенящая пустота. Страх, который парализовал её там, в спецхранилище под холодным взглядом Потапова, куда-то испарился, оставив вместо себя лишь глухое, тупое равнодушие и сильную головную боль.

Тяжелая дверь с табличкой «Капитан юстиции Гордеев М. А.» наконец приоткрылась. Из кабинета повалил густой сизый дым, и оттуда высунулся сам капитан. Без плаща, в одном лишь помятом шерстяном жилете поверх серой рубашки, он выглядел еще более домашним и занудным, чем в галерее.

— Воронова, зайдите, — негромко позвал он, потирая покрасневшие от усталости глаза.

Соня поднялась. Колени неприятно хрустнули. Она вошла в небольшой, до отказа забитый канцелярской мебелью кабинет. Здесь всё было завалено бумагами: они лежали стопками на подоконнике, громоздились на двух огромных сейфах, занимали три четверти массивного письменного стола. На углу стола сиротливо примостился старый электрический чайник с полуотломанной пластиковой ручкой.

Но самым удивительным было не это. В углу кабинета, на продавленном кожаном диванчике, который, казалось, помнил еще допросные времена конца прошлого века, сидел Глеб Потапов. Он уже снял свое роскошное кашемировое пальто, оставшись в безупречном пиджаке. Его длинные ноги были вытянуты, а в руках он держал надколотую фаянсовую чашку, из которой поднимался тонкий пар. Появление миллиардера в кабинете районного следователя выглядело настолько фантастически, словно в этот подмосковный ОВД случайно забрел английский лорд.

— Садитесь, Софья Андреевна, — Гордеев указал ручкой на стул напротив своего стола. — Извините за дым, вентиляция у нас, сами понимаете, одно название. Будете чай?

— Нет, спасибо, — тихо ответила Соня, присаживаясь на край стула и аккуратно складывая руки на коленях.

— А я бы на вашем месте не отказывался, — неожиданно подал голос Потапов из своего угла. Его низкий, бархатный баритон заставил Соню вздрогнуть. — Чай у капитана паршивый, пакетный, зато горячий. А вы синяя вся, как холст негрунтованный.

Соня обернулась и посмотрела на него через толстые стекла очков. В его серых глазах не было сочувствия — скорее, холодное, чисто исследовательское любопытство. Он наблюдал за ней, как наблюдают за редким насекомым, попавшим в банку.

— Пожалуй... я выпью, если можно, — тихо произнесла Соня, обращаясь к Гордееву.

Капитан кивнул, кряхтя поднялся, плеснул в чистый стеклянный стакан в латунном подстаканнике кипятка, бросил туда пакетик и пододвинул к Соне. Туда же легли два кусочка колотого сахара-рафинада прямо на обрывке газеты.

— Ну-с, приступим, — Гордеев устроился в своем кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом. Он вставил в старую печатную машинку «Оливетти» чистый лист бумаги, проложенный копиркой. На дворе стоял двадцать шестой год, у всех на столах давно красовались новенькие мониторы, но Гордеев, судя по всему, питал к архаичной технике какую-то личную, почти интимную привязанность. — Нам с вами, Софья Андреевна, нужно составить подробный протокол. Вы уж извините за занудство, вопросов будет много, и некоторые из них вам покажутся глупыми. Работа такая.

II

— Давайте начнем с самого начала, — Гордеев занес пальцы над пожелтевшими клавишами машинки. — Ваша должность в галерее «Арт-Престиж»?

— Главный реставратор и хранитель фондов, — четко ответила Соня. Она взяла стакан с чаем обеими руками, пытаясь согреть пальцы. Горячее стекло приятно обжигало ладони.

— Как долго вы там работаете?

— Семь лет. Сразу после окончания строгановки и магистратуры в институте Грабаря. Меня пригласил сам Аркадий Николаевич. Моя бабушка, профессор Воронова, хорошо его знала.

— Так, — Гордеев сделал несколько быстрых ударов по клавишам. Машинка отозвалась сухим, пулеметным треском. — Значит, Загорский был старым знакомым вашей семьи. Отношения у вас были... какие? Чисто деловые? Личные? Может быть, интимные?

Соня даже не возмутилась. Она лишь слегка нахмурилась и посмотрела следователю прямо в глаза.

— Чисто профессиональные, капитан. Аркадий Николаевич ценил меня как специалиста, который может реанимировать холст любой сложности и не задает лишних вопросов о происхождении некоторых частных коллекций. Я ценила его за то, что он оборудовал для меня великолепную мастерскую и не мешал работать. Мне тридцать два года, я живу одна, и моя личная жизнь никак не была связана с директором. Ему нравились женщины совсем другого типажа. Вы ведь видели Ксению.

Из угла донесся короткий, глухой смешок Потапова. Гордеев покосился на миллиардера, но ничего не сказал, лишь пометил что-то в своем блокноте.

Потапов тем временем внимательно разглядывал Соню. Он повидал на своем веку сотни подозреваемых, фигурантов, жуликов крупного и мелкого пошиба. Когда у людей его уровня пропадали ценности, подозреваемые обычно вели себя предсказуемо: либо бились в истерике, доказывая свою невиновность, либо заискивали, либо замыкались в глухой, озлобленной обороне. Из них так и брызгал адреналин, смешанный со страхом разоблачения или потери свободы.

Эта же странная девица в брусничном свитере вела себя совершенно иначе. В ней не было ни капли суеты. Её манера говорить — ровная, взвешенная, без лишних сорных слов и оправдательных интонаций — выдавала человека, привыкшего иметь дело с вечными ценностями. В её позе, в том, как она держала этот копеечный стакан в подстаканнике, сквозило какое-то странное, глубокое, почти монастырское достоинство. Она не пыталась казаться лучше, не пыталась понравиться следователю или ему, Потапову. Ей было глубоко плевать на то, какое впечатление она производит. Она просто констатировала факты.

«Интересно», — подумал Глеб, отпивая остывший чай. Его внутренний радар, который редко ошибался в людях, начал подавать сигналы о том, что эта «серая мышь» — далеко не так проста, как кажется на первый взгляд.

— Хорошо, — Гордеев снова застучал по клавишам. — Перейдем к системе безопасности. Вы утверждаете, что код от спецхранилища знали только вы и Загорский. Откуда у вас уверенность, что Аркадий Николаевич не мог передать его кому-то еще? Например, своей супруге? Или той же Ксении?

— Потому что Аркадий Николаевич, при всей его внешней вальяжности, был патологически подозрительным человеком, — Соня сделала маленький глоток чая. — Он знал реальную стоимость вещей, которые лежали в боксах. Жена Загорского, Елена Витальевна, последний раз была в галерее три года назад, её интересуют только бутики в Милане. А Ксения... Ксения путает Моне и Мане, капитан. Доверить ей код от хранилища, где лежит Левитан стоимостью в пять миллионов долларов, это все равно что вывесить этот код на рекламном щите на Садовом кольце. Загорский не был дураком.

— Разумно, — согласился Гордеев. — Тогда вернемся к механическому ключу. Вы сказали, что убийца, скорее всего, забрал связку ключей директора. Но ведь у вас тоже был свой ключ. Где он находился в момент убийства?

— В кармане моих джинсов, — Соня похлопала по правому бедру. — Вот здесь. Я никогда не оставляю ключи в мастерской, даже если выхожу на пять минут помыть кисти. Это правило, которое мне привили еще на первом курсе реставрационного факультета. Ключ от фонда — это часть твоей руки.

III

— Софья Андреевна, — Гордеев откинулся на спинку кресла и сплёл пальцы на животе. Его взгляд стал более цепким, занудная маска на секунду спала. — Вы ведь понимаете, как всё это выглядит со стороны? Сервер отключается в одиннадцать сорок. Обесточивается электронный замок спецхрана. В это же время, плюс-минус десять минут, убивают Загорского. Убийца забирает его ключи, спускается вниз, открывает седьмой бокс и вырезает картину. Но скажите мне, как реставратор реставратору... Кхм, то есть профессионалу. Сколько времени нужно, чтобы так аккуратно вырезать холст из подрамника?

Соня на секунду задумалась. Она закрыла глаза, мысленно представляя себе размеры левитановского полотна — примерно пятьдесят на семьдесят сантиметров. Старый, плотный льняной холст, покрытый слоем грунта и масляной краски.

— Если работать обычным канцелярским ножом или скальпелем... — Соня открыла глаза и посмотрела на свои руки. — И если делать это качественно, чтобы не повредить кромку авторской живописи, нужно не менее трех-четырех минут. Холст натянут туго, старинные гвозди сидят плотно. Нужно резать вплотную к багету, аккуратными, короткими движениями. Если поторопиться — нож сорвется, и вы распорете полотно наискось. Тогда картина потеряет половину стоимости. Убийца действовал хладнокровно. Рука у него не дрожала.

— Три-четыре минуты, — повторил Гордеев, делая пометку. — Плюс дойти от кабинета директора до подвала — еще минуты две. Плюс обратно. Итого, убийца находился в здании галереи как минимум минут десять после выстрела. И никто его не видел. Семенчук сидел на посту охраны, Ксения на ресепшене. Черный ход, говорите? Он ведь тоже оборудован камерами?

— Оборудован, — подал голос Потапов. Он поставил пустую чашку на подоконник и поднялся с дивана. — Только вот незадача, капитан. Черный ход выходит во внутренний двор-колодец, где паркуются машины сотрудников. И камера там всего одна. И она, по странному стечению обстоятельств, в одиннадцать тридцать пять была аккуратно замазана обычной бытовой краской из баллончика. Мои ребята проверили это еще до приезда вашей опергруппы.

Гордеев недовольно поморщился.

— Глеб Игоревич, я же просил: не лезьте впереди паровоза. Ваши ребята... Ладно. Значит, акция была спланирована заранее. Убийца знал расположение камер, знал тайминг отключения сервера.

Капитан снова повернулся к Соне.

— Воронова, а теперь самый неприятный вопрос. Неделю назад вы проводили окончательную экспертизу этого Левитана. Составляли технологическую карту, брали пробы лака, смотрели холст в рентгеновских лучах. Скажите мне честно: копия этой картины в природе существует? Высококлассная, старая копия, которую можно было бы выдать за оригинал?

В кабинете повисла тяжелая, густая тишина. Даже печатная машинка замолчала. Потапов замер, не дойдя до стола следователя двух шагов. Его взгляд буквально впился в лицо Сони.

Соня медленно опустила стакан с чаем. Её пальцы снова сжались в замок.

— Капитан, — сказала она тихо, и в её голосе впервые прозвучали стальные нотки. — Вы сейчас спрашиваете меня, не подменила ли я картину сама. Я отвечу вам. Да, у Левитана были ученики. Да, в начале двадцатого века было сделано несколько очень качественных повторений этой работы. Одно из них хранится в частном собрании в Нижнем Новгороде, другое — в запасниках провинциального музея. Но подменить картину такого уровня в процессе экспертизы — невозможно.

— Почему это? — прищурился Потапов, делая еще шаг вперед. Теперь он стояв над Соней, и его тень полностью закрывала её от света настольной лампы.

— Потому что у каждого старинного холста есть свой «паспорт», который невозможно подделать, — Соня подняла голову, смело встречая взгляд миллиардера. — Это кракелюр. Сеть микротрещин на поверхности краски. Она уникальна, как отпечатки пальцев у человека. Она формируется десятилетиями под воздействием влажности, температуры, натяжения холста. Я сделала макрофотографии каждого квадратного сантиметра вашего Левитана, Глеб Игоревич. Я знаю характер растрескивания грунта у левого стога, я знаю форму крошечного пузырька лака в верхнем правом углу, где небо. Если бы мне принесли копию — даже самую гениальную, выполненную современником Левитана на старом холсте — я бы увидела подделку через три секунды работы с лупой. И Загорский об этом знал.

IV

Потапов долго смотрел на неё. В его голове сейчас происходил сложный аналитический процесс. Эта женщина не лгала. Он умел распознавать ложь по мимике, по дыханию, по микровибрациям голоса — на этом была построена вся его жесткая бизнес-стратегия последних двадцати лет. Софья Воронова говорила правду. Ей было искренне обидно за свою профессию, и эта профессиональная гордость сейчас перевешивала любой страх перед тюрьмой.

«Она не в доле, — окончательно решил для себя Потапов. — Слишком фанатична. Такие за деньги не продаются. Они живут в своем вымышленном мире, где Левитан важнее, чем все мои миллиарды».

— Ладно, капитан, — Потапов резко повернулся к Гордееву. — Хватит мучить девушку. Она вам всё сказала. Отпускайте её под подписку, или как там у вас это называется. Ей нужно поспать. Да и мне тоже.

Гордеев удивленно поднял брови.

— Глеб Игоревич, вы меня поражаете. То вы требуете немедленно арестовать весь персонал галереи, то выступаете в роли адвоката главного подозреваемого.

— Она не подозреваемая, — отрезал Потапов, накидывая пальто на плечи. — Она единственный человек в этой клоаке, который понимает, ЧТО именно украли. И она мне еще понадобится. Софья Андреевна, подпишите протокол, я жду вас внизу. Довезу до дома.

— Не нужно, — Соня тоже поднялась. — Я доеду на метро. Это быстрее.

— Я не спрашиваю вашего разрешения, Воронова, — Потапов посмотрел на неё сверху вниз со своей обычной, не терпящей возражений уверенностью. — На улице стена дождя, время почти четыре часа дня, такси вы будете ждать до второго пришествия. Подписывайте бумаги и идите к выходу. Мой «Майбах» трудно не заметить.

Он коротко кивнул следователю и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

Гордеев вздохнул, вытащил из машинки листы бумаги, проложил их заново и протянул Соне ручку.

— Ну, Софья Андреевна, считайте, что вам крупно повезло. Потапов — человек страшный, но если он решил, что вы не виноваты, то наши генералы костьми лягут, а дело будут копать в другом направлении. Подпишите здесь, здесь и вот тут.

Соня послушно расписалась на шершавых листах протокола. Рука её уже не дрожала. Она чувствовала странное, опустошающее облегчение. Главное испытание этого дня было позади, но впереди её ждала поездка в черном, огромном автомобиле человека, который только что бесцеремонно вторгся в её уединенную, тихую жизнь.

V

Когда Соня вышла на крыльцо следственного управления, октябрьский вечер уже полностью вступил в свои права. Неоновые вывески магазинов расплывались в мокром воздухе длинными, кроваво-красными и ядовито-зелеными полосами. Дождь не прекращался, он лишь стал мельче, превратившись в холодную, пронзительную изморось, которая мгновенно оседала на лице и волосах.

Прямо у входа, перекрывая половину тротуара, урчал мощным мотором огромный угольно-черный «Майбах». Задняя дверь автомобиля мгновенно распахнулась, как только Соня ступила на мокрый асфальт. Из салона хлынул мягкий, теплый свет и тонкий аромат дорогой кожи.

— Садитесь, Воронова, не мокните, — раздался из глубины салона знакомый голос.

Соня помедлила секунду, затем вздохнула, пригнула голову и скользнула внутрь. Дверь за ней захлопнулась с глухим, дорогим щелчком, полностью отсекая все звуки внешнего мира. Здесь, внутри, царила абсолютная, космическая тишина. Настолько глубокая, что Соня услышала собственное прерывистое дыхание.

Салон автомобиля напоминал каюту частного самолета: кресла из нежнейшей кремовой кожи, панели из натурального матового ореха, на небольшом столике между сиденьями стояла открытая бутылка минеральной воды и два хрустальных стакана.

Потапов сидел, откинувшись на подголовник, его глаза были закрыты. На нем больше не было пиджака — он остался в тонком, темно-синем кашемировом пуловере, который делал его фигуру чуть менее агрессивной, но не менее мощной.

— Куда ехать? — спросил он, не открывая глаз.

— Проспект Вернадского, девяносто четыре, — тихо ответила Соня, стараясь прижаться как можно ближе к своей двери, чтобы не испачкать своим мокрым брусничным свитером безупречную кожу сиденья. — Это у метро «Юго-Западная».

Потапов коротко кивнул водителю, отделенному от салона темным стеклом перегородки. Машина мягко, без малейшего толчка тронулась с места и поплыла по залитой дождем Москве.

Несколько минут они ехали в полном молчании. Соня смотрела в окно, на стекающие по стеклу капли, в которых дрожали отражения уличных фонарей. Она ждала, что Потапов снова начнет допрос, начнет требовать от неё каких-то признаний или версий, но он молчал.

— Вы действительно думаете, что картину вырезал профессионал? — вдруг спросил он, по-прежнему не открывая глаз.

— Да, — Соня повернула к нему голову. — Тот, кто это сделал, точно знал анатомию подрамника. Он не спешил, он не рвал холст. Это работа человека, который часто держит в руках режущие инструменты. И который понимает ценность живописи. Обычный вор просто рванул бы холст на себя, вырвав его вместе с гвоздями, или унес бы картину прямо в раме, несмотря на её вес и габариты.

— Загорский... — Потапов наконец открыл глаза и посмотрел на неё. В полумраке салона его взгляд казался темным, почти черным. — У него были долги? Вы ведь наверняка что-то слышали. В таких закрытых заведениях, как ваша галерея, сплетни разлетаются мгновенно.

Соня замялась. Ей не хотелось говорить плохо о покойном, но скрывать очевидное сейчас было глупо и опасно.

— Аркадий Николаевич любил жить на широкую ногу, — тихо произнесла она. — Последний год у него были проблемы. К нам часто приходили странные люди... не из мира искусства. Они не смотрели картины, они закрывались у него в кабинете и громко спорили. Ксения как-то проговорилась, что шеф увлекся какими-то закрытыми играми. То ли казино, то ли подпольные ставки. Я не вникала, мне это было неинтересно. Но в последнее время он был очень дерганым. Постоянно пил успокоительное.

— Игровые долги, — Потапов горько усмехнулся и покачал головой. — Старо как мир. Ради спасения шкуры этот дурак мог пойти на всё. Даже на то, чтобы инсценировать кражу моей картины. Но зачем его убили?

— Возможно, он передумал в последний момент? — предположила Соня. — Или захотел больше денег? Или... тот, с кем он договорился, решил просто не платить и убрать свидетеля.

Потапов молчал. Машина тем временем съехала на Третье транспортное кольцо. Скорость увеличилась, но внутри салона это ощущалось лишь по тому, как быстрее замелькали огни за окном.

Глеб посмотрел на Соню. Она сидела, сжавшись в комок, её волосы окончательно растрепались, пара прядей прилипла к влажному лбу. Большие очки делали её похожей на испуганную сову. Она выглядела уставшей, беззащитной и... удивительно настоящей. В её мире не было места той фальши, снобизму и хищной грации, от которых Потапова уже тошнило в его привычном светском окружении. Каждая женщина, которую он встречал за последние годы, пыталась продать ему себя — подороже, повыгоднее, упаковав в красивую обертку из фальшивых улыбок и модных брендов.

Эта же девица в нелепом брусничном свитере ничего не продавала. Она просто была Софьей Вороновой. И в этой её искренности, в её тихом достоинстве было что-то такое, что заставило жесткое, давно зачерствевшее сердце миллиардера впервые за много лет пропустить один удар.

— Приехали, Глеб Игоревич, — раздался из динамика тихий голос водителя.

Машина остановилась у серой, типовой девятнадцатиэтажки на проспекте Вернадского. Обычный столичный двор, заставленный машинами попроще, залитый лужами и засыпанный мокрыми листьями.

Соня потянула за ручку двери.

— Спасибо, что довезли, Глеб Игоревич. И... спасибо, что заступились перед следователем.

Потапов посмотрел на неё, и на его лице появилась странная, едва заметная улыбка.

— Не обольщайтесь, Воронова. Я сделал это исключительно в собственных интересах. Завтра в десять утра я жду вас в галерее. Полиция закончит осмотр, и мы с вами начнем искать моего Левитана. Сами. Без этих увальней из МУРа. Вы мне нужны как эксперт. Возражения не принимаются.

Соня посмотрела на него, вздохнула и тихо ответила:

— Хорошо. Я буду в десять. До свидания.

Она выскочила из машины под мелкую октябрьскую изморось. Дверь «Майбаха» захлопнулась, и автомобиль медленно, бесшумно растаял в темноте московского переулка. Соня повернулась и пошла к своему темному, неуютному подъезду, еще не зная, что её привычная, спокойная жизнь реставратора закончилась навсегда.