Змеиные Сны. Книга Вторая - Круг Эннеады.

Харакс рассмеялся, подбросил в костёр щепку и добавил:

— Ну, теперь всё ясно. Надо нам тоже обзавестись медными шлемами. Как только увижу жреца с кубками, я свой первым суну — и стану фараоном. И знаете, что я тогда сделаю, — не унимался Харакс, — первым указом я велю убрать из Египта всех мудрецов, от вас уже голова болит.

Карийцы хмыкнули. Один, помоложе, прыснул в кулак. Даже Шварценблюм позволил себе улыбку.

Ну что же, сказал Ксанф, перед сном нужно доделать кое какие делишки, Матан отплывает сегодня ночью, мне нужен десяток человек, чтобы сопроводить нас до корабля. Кто пойдёт?

Десять карийцев встали с насиженных мест у огня. Без лишних слов они накинули на плечи кожаные панцири, повесили на бок изогнутые тесаки, подняли с земли свои щиты и длинные копья. Мы тоже поднялись, чтобы проводить Матана.

Ксанф поднял с земли мешок из грубой льняной ткани и перебросил через плечо. Что-то металлическое таинственно позвякивало внутри — то мелодично, то резко, то глухо.

Мы пошли к пристани. Ночь была тёмной, а воздух прохладным, реки дул ветерок, смешанный с влажным запахом камыша и речной воды. Костры вдоль берега отражались в чёрной воде, и эти отражения дрожали, будто вечная река сомневалась, стоит ли принимать всерьез все это нахлынувшее воинство.

Карийцы шагали молча, шурша кожаными ремнями и постукивая древками копий. Иногда, в короткой паузе между шагами, звякал мешок в руках Ксанфа, и каждый раз этот звук резал тишину как нож.

Я заметил, как Шварценблюм шёл чуть позади, хмурясь и поглядывая на мешок, когда из него раздавался очередной звон. Он не произнёс ни слова, только несколько раз провёл пальцами по виску, словно пытался поймать ускользающую мысль.

Вскоре мы вышли к кораблю Матана. Он тихо покачивался на чёрной воде, будто дремал, и только скрип верёвок сливался с порывами ветерка в мелодию ночи. Ксанф первым шагнул на трап, и мешок звякнул особенно громко.

Мы зашли в каюту Матана и Ксанф с довольной ухмылкой опустил на пол тяжёлый мешок и, небрежно вытащив нож, распорол верёвку. Изнутри засияло золото и серебро: ритуальные сосуды с головами шакалов и соколов, лампы в виде лотосов, ладанные курильницы, статуэтки, а поверх — массивная ручная систра с золотым инкрустированным ободом. От вещей тянуло густым ароматом ладана, будто они только что покинули храмовую ризницу. Всё это глухо звякало, как бессмысленная куча.

Фалес резко отпрянул, его лицо стало каменным.

— Ты сумасшедший, — сказал он глухо. — Это храмовое добро.

Шварценблюм наклонился ближе, и голос его был почти шёпотом:

— Египтяне не прощают святотатцев. Если нас схватят с этим — мы не просто умрём. Нас будут мучить, чтобы Маат увидела, как зло искореняется из мира.

Я почувствовал, как горло пересохло, а ладони стали липкими. На миг мне показалось, что в серебре сосудов отражаемся не мы, а звериные лица со светящимися красноватыми глазами.

Харакс рассмеялся:

— Ну так решайте, философы, либо золото, либо костёр. Третьего не дано.

Неожиданно из мешка выкатилась небольшая золотая чаша со слегка затёртой поверхностью, покрытая странными знаками. По ее ободу шли простые волнистые линии, будто имитирующие движение воды.

Чаша покатилась по палубе и остановился у ног Матана.

— Смотри ка, хочет к тебе, — сказал Ксанф, подняв ее и протянув Матану, это знак Богов. Держи, капитан — для вина сгодится. Можешь оставить себе, как память о нашей сделке.

Матан помедлил, но взял. чаша оказалась удивительно тяжёлой — металл будто вобрал в себя века. Он внимательно осмотрел ее, провёл пальцем по краю и нахмурился, а потом открыл небольшой сундучок, расположенный рядом с ложем, положил внутрь и обратился к нам.

— А вы не безобразничайте и не отвлекайтесь, это не ваша война, думайте о загадке Змея. Я выйду в море и буду ждать знака.

Матан подозвал Бен-Ами и попросил выкатить из трюма три бочонка вина, как и было обещано Хараксу. Карийцы скрепили по два копья с каждой стороны с распорками, поверх положили плащ и соорудили носилки, на них положили бочонки и сошли с корабля. Мы вернулись в лагерь Харакса тем же путем, что и пришли. На ночлег мы устроились в помещении, напоминающем заброшенный склад.

Дыхание войны

С первыми лучами солнца нас разбудил Харакс. В руках у него были три комплекта лат и простого вооружения — копья и круглые щиты карийского образца. Он, ухмыльнувшись, бросил доспехи к нашим ногам:

— Одевайтесь. Мы воины, а вы непонятно кто, так что не надо привлекать лишнего внимания и будить подозрения. Теперь вы — мои люди и выполняете мои команды так же, как мои карийцы, через двадцать минут вы со всеми вещами должны выстроиться на плаце, мы отправляемся в Мемфис.

Мы начали одеваться, снаряжение сидело грубовато, но суровым карийским наемникам, коими мы теперь являлись, приходилось справляться без жалоб. Харакс следил за нами с привычной насмешкой, но глаза его были серьёзны. Когда мы наконец облачились в воинский доспех, он присел на скамью и сказал тихо:

— Война в Нубии отменяется.

Мы удивлённо переглянулись. Он кивнул, как бы подтверждая слова самому себе:

— Войско фараона, посланное на помощь Иерусалиму, разбито. Те, кто вернулся, принесли страшные вести. Они говорят, что армия Навуходоносора уже готовится вторгнуться в Египет. Мемфис стоит на краю — и скоро туда двинутся войска ассирийцев. Хищник теперь, вроде, они, а в роли жертвы, получается, мы, по крайней мере им так кажется.

В комнате стало холоднее, хотя утреннее солнце уже падало в проём двери. Серебро, которое я считал своей надёжной опорой, показалось вдруг ничтожно мелкой защитой в мире, где разговор ведут между собой железные тесаки, тучи стрел и быстроходные колесницы. Это уже не поход за добычей, а столкновение двух армий, вооруженных до зубов новейшим оружием, под командованием опытных полководцев

Фалес мрачно сказал:

— Значит, мы в самом сердце грядущей бури.

Харакс усмехнулся, но усмешка была тяжёлой:

— Да философы, у вас появился шанс увидеть эту бурю изнутри. Не знаю, станете ли вы мудрее, но вернетесь настоящими мужиками.

Минут через пятнадцать мы вышли с вещами на плац. Карийцы уже выстроились, они стояли пятью группами по двадцать человек, каждая группа по пять человек в четыре ряда. Харакс коротко махнул нам рукой в направлении одной из групп, мы подошли и пристроились в последнем ряду, вещь мешки положили на землю у ног и оперлись на копья.

Харакс встал перед строем и громко произнес, - Мы отправляемся в Мемфис, туда идет ассирийская армия и мы встанем в ряды защитников города. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было и Харакс замолчал, чего-то ожидая, вскоре к нему подошли несколько египтян, чиновников и писцов и встали рядом, переминаясь с ноги на ногу. Через несколько минут к ним присоединились двое, военный в доспехе и человек в официальной белой хламиде с длинным багровым жгутом у пояса.

На военном был панцирь из бронзовых чешуек, которые ложились рядами, будто перья на крыльях Хора. Каждая пластинка была отполирована так, что играла светом, и казалось, что бронзой покрыто всё его тело. На голове — шлем с золотой накладкой. Он явно был какой-то крупной шишкой.

В правой руке он держал боевой топор с длинным топорищем, отливающий красноватым железом — редкостью и гордостью Египта того времени. На поясе, подвешенный к кожаным ремням, висел изогнутый, богато украшенный меч-копеш, любимое оружие египетских командиров. Левой рукой он слегка опирался на щит из слоёного дерева, обтянутый кожей и расписанный солнечным диском

Он не спеша подошел к нам и выверенными, мерными шагами прошелся перед строем. В нем не чувствовалось напыщенности и лишнего величия — скорее властное спокойствие человека, привыкшего повелевать. Высокий рост, широкие плечи, медная кожа, на которой отблескивали золотистые искры утреннего солнечного света.

«Я Нефер Хор, — произнес он внятно, — военачальник, поставленный фараоном для командования армией из греческого Нома. Я воевал 15 лет в Ханаане и Ливии и на моей стороне неизменно были Боги и боевая удача. Мы принимаем вас на службу фараона».

Человек в белой хламиде выступил вперед и громко произнёс:

— Я Пенптах, — писец из палат военачальника Нефер Хора и мне поручено оформить договор.

Перед нами развернули два свитка — один для священнослужителей и военной канцелярии, второй — для Харакса. Пенптах торжественно взял один из папирусов, и стал читать вслух условия договора:

— За каждого воина от фараона будет выдан аванс — одна неделя жалованья наличными, зерно и масло на первую десятидневку, ежедневные пайки в виде жетонов на хлеб и пиво; еженедельная оплата серебром будет поступать через местного смотрителя. Кроме того — продовольственные жетоны и знак воинской идентификации. Взамен воины будут повиноваться командиру, будут честны, храбры и будут достойно исполнять свой воинский долг.

— Они не отступят от знамен Его Величества, но будут стоять, где им велено, пока дыхание в их груди.

— Они не изменят клятве, данной Нефер-Хору, военачальнику фараона, но будут повиноваться каждому слову его.

— Они не возьмут имущества храма, ни хлеба, ни вина, ни сосудов, ибо свято оно, но будут охранять его от грабежа.

— Они не поднимут меча на жителей Египта, но будут щитом для их домов и нив.

— Они не укроют беглеца и не оставят товарища в бою, но будут хранить строй и поднимать павшего.

— Они не возьмут больше доли, чем положено, но будут довольствоваться жалованьем и пайком, дарованным фараоном.

— Они не предадут тайну военного совета, но будут хранить слово и замысел владык Египта.

И да будет над ними защита великого Ра, если они сдержат клятву. И да падёт на них проклятие Апопа, если они её нарушат.

Я скрыл улыбку, потому что зря они приплели сюда Апопа. Для них это слово — жало проклятия, для меня же — напоминание о силе, с которой я уже заключил негласный союз. Я относился к клятве фараону с уважением, но уж простите, мы тут все под Змеем ходим, а они вот так его обижают, если бы кто-то заметил искру в моих глазах, он мог бы принять её за крамолу. Поэтому я опустил взгляд на каменные плиты, сделав вид, что слова писца тяжело легли мне на сердце, а не пробудили смешок.

Карийцы слушали слова Пенптаха с разными лицами. Многие, привыкшие к войне и клятвам, стояли равнодушно, не моргая, давно устав от слов, сказанных не один раз. Видно было, что для них такие речи — лишь формальный обряд. Но один, молодой, с едва пробившейся бородкой, прижал руку к груди, словно действительно заключал договор с богами Египта. Его губы беззвучно повторяли слова присяги, и он выглядел так, будто готов отдать жизнь за новое знамя.

Нефер-Хор, между тем, стоял неподвижно, и только уреус на его шлеме чуть дрогнул в солнечном свете, словно змея поднимала голову, готовая ужалить каждого, кто нарушит слово

Зачитав договор, Пенптах вынул палочку и что-то записал на свитках, затем извлек из деревянной шкатулочки круглую печать, разогрел воск и поставил на папирусы восковые оттиски с изображением солнечного диска и кобры. Один из папирусов он передал Хараксу, а второй оставил себе. Взяв из рук своего помощника небольшой деревянный ларчик с медными жетонами, он передал его Хараксу — это были жетоны на комплекты харчей на сто десять человек.

Египетские писцы переглянулись: им было непривычно, что чужеземный предводитель принимает договор не с низким поклоном, а с твёрдым лицом, словно заключает сделку равных. Один из младших писцов нахмурился, но Пенптах сделал вид, что ничего не заметил. Нефер-Хор лишь чуть дольше задержал взгляд на Хараксе — в этом взгляде читалась холодная практичная оценка и желание лучше понять управляемость и надежность своего нового подчиненного, через пару секунд египтянин удовлетворенно кивнул и отвел взгляд.

После передачи связок жетонов, военачальник Нефер-Хор шагнул вперёд. Он поднял топор, но не угрожающе, а высоко над головой, так что солнечный диск на его щите и лезвие топора поймали утренний свет.

— Слово сказано и печать поставлена, — произнёс он, — теперь Боги должны услышать.

Жрец, сопровождавший писцов, вынес вперёд маленький переносной жертвенник с чашей для возлияния. В неё плеснули немного вина и каплю масла, и огонь на жертвеннике вспыхнул выше.

Карийцам велели протянуть копья вперёд и слегка ударить ими о землю — разом, в знак согласия. Этот гулкий звук по камням плаца стал как бы печатью живых, такой же веской, как восковая печать писца.

После этого Пенптах громко воззвал:

— Да будет свидетелем Ра, что присяга дана! Да будет свидетелем Хор, что клятва услышана!

И все египтяне — чиновники, писцы и жрецы — одновременно коснулись земли кончиками пальцев, затем лба, и отступили назад, освобождая пространство.

Только тогда Нефер-Хор опустил топор, и коротко кивнул: — С этого дня вы — воины Его Величества, поздравляю вас, это великая честь.

Ударив себя кулаком по бронированной груди, он торжественно повернулся и пошел прочь в сторону реки. Вслед за ним подались писари и жрецы.

Мы отправляемся в Мемфис – громко произнес Харакс, - встав перед строем, - у пристани стоят два корабля, с которыми мы сейчас отплываем вверх по течению. На их бортах выведено мое имя «Харакс», на первом корабле поплывут три взвода (Ксанф, Лигдамис, Мирсидор), на втором два взвода (Феронтис, Дамирис). Всем командирам взводов, подойти ко мне за жетонами. Дорога возьмет около двух дней. Каждый день будет одна остановка на еду и одна на ночевку.

Выполнять!

Тяжело нагруженные, мы пошли к реке. Нил лежал перед нами широкой полосой воды, и казалось, что он не течёт вовсе, а стоит неподвижно, отражая в себе небо и редкие белые облака. Лишь если приглядеться — можно было заметить, как у самой поверхности плывут клочья травы, увлекаемые медленным течением.

Страх проснулся где-то далеко, как слабый звон, головная боль перед бурей. Неприятный, но не оглушающий — просто напоминание, что скоро всё начнётся. На миг мелькнула мысль: а что, если спрятаться? Переждать, соскочить. Но тут же стало ясно — нет.

Во-первых, потом не сможешь смотреть в глаза товарищам. С этими людьми встал в строй, с ними ел хлеб и пил вино, и вернёшься ли живым или нет — это уже не так важно, как то, что тебя будут помнить, как беглеца. У карийцев вообще жестко. В Карии ты в дом не вернёшься, если бросил своих, они не простят.

Во-вторых, оторвись сейчас — и останешься один. Один в чужой земле, без своих, без защиты. Тут не спрячешься: всё равно сдохнешь, только без чести и без имени.

В-третьих, путь уже намечен. Вчера можно было думать и выбирать, а теперь — поздно. Есть дорога, и надо по ней идти. Не ты её придумал, но раз уж оказался на ней, остановки нет, все идут, и ты иди.

Фалес шёл рядом и молчал. Его лицо было спокойным, но я заметил, что он то и дело поднимает голову к небу, будто ищет в облаках знак.

— Знаешь, сказал он, я всегда считал войну - наиглупейшим из занятий. Ставить свою жизнь на волосок от смерти, ради чего?

— Если и представлял себя, поднявшим оружие – то по воле Ананке, по необходимости защищать свою жизнь, свой дом и свой город. Но никогда, в самых причудливых снах, я не представлял себе, что отправлюсь на войну наемником, в чужую страну, ища удачи под крылом Тихе.

— Мы уже как-то прошли момент, когда можно выбирать сказал я. — Когда ты оказался в потоке, поздно думать об этом, надо было думать, пока ты ходил по берегу.

— Значит, выбора нет, есть только Судьба? — спросил Фалес.

— Нет, — ответил я. — Он был. Просто он был раньше.

— Наш мир — сон Змея, — сказал я. — Пока он не смотрит на нас, можно идти куда угодно, хоть на голове ходить.

— А теперь мы с тобой герои его сна. Когда его взгляд падает на тебя, приходится купаться в лучах славы, хочешь ты того или нет. Путь уже начертан и остаётся только одно — пройти его достойно.

— Я, к примеру, окажусь в храме Хатшепсут, я почему-то, абсолютно в этом уверен, хотя ни разу не видел этот храм, и даже не знаю, как он выглядит.

Шварценблюм напротив — шел не отрывал взгляда от земли. Он шагал, чуть нахмурившись, и пальцами машинально перебирал край своего плаща. В этом движении читалась тревога, не страх за себя, а за нас троих — как за людей, которых он обязан довести.

Он помолчал ещё несколько шагов, потом тихо сказал:

— Вы оба говорите так, будто судьба — это одна дорога, по которой нас ведут.

На самом деле дорог много.

Просто вы их не видите.

Мы с Фалесом посмотрели на него.

— Магия, — продолжил он, — это искусство увидеть дороги и тропинки между ними… и вовремя перейти на другую дорогу.

— Если бы всё было предрешено, никакое заклинание не работало бы.

На берегу стояли два лёгких судна — длинные, узкие, с поднятыми носами. Их мачты торчали вверх, как стройные копья, а паруса, сложенные в складки, походили на крылья огромных птиц. На палубах сидели гребцы — загорелые, меднокожие египтяне с обритыми головами, в белых накидках, и лениво перебирали канаты.

Рядом со мной кто-то кашлянул, плечо коснулось плеча, и мы стали подниматься по трапам на корабли. Плеск волн, скрип уключин, запах смолы и речной тины — всё это прогнало лишние мысли. Здесь не оставалось места для сомнений: дорога вниз к воде вела нас так же неотвратимо, как течение вело воды самого Нила к морю.

Мы погрузились на первый корабль и уселись на скамьи. Через полчаса, ладьи отчалили от пристани под размеренные удары вёсел, затем матросы поставили паруса, и мы поплыли вверх по течению — против медленных вод великой реки.

Путь из Невкратиса в Мемфис пролегал по землям, которые казались сначала гостеприимными, потом всё более дикими. Днём река тянулась меж полей, где крестьяне в коротких набедренных повязках поднимали мотыги, отбрасывая комья земли под нещадным солнцем. Женщины в белых накидках полоскали бельё у самой воды, дети бежали за ладьёй, размахивая руками и смеясь. Из рощ раздавались голоса птиц — резкие, незнакомые, будто звуки из другого мира.

Дальше берега становились все глуше. Пальмы редели, уступая место серым глиняным склонам. На отмелях лежали крокодилы, неподвижные, как высеченные из камня, с раскрытыми пастями, в которых блестели острые зубы. Несколько раз мы видели семейки гиппопотамов, дремлющих в мелководье, при нашем приближении они пялились на нас и смешно подергивали маленькими ушками, а гребцы плавно замедляли ход, чтобы их не тревожить. А потом, даже крокодилов стало все меньше.

Ночи стояли ясные и звёздные. Египтяне выбирали место для ночёвки — тихую излучину, где не было следов зверей, и бросали якорь. Мы спали прямо на ладье, на скамьях, слушая, как вода мягко бьётся о борт и как ветер шевелит парус. Иногда казалось, что река говорит с нами — о далеком прошлом, когда сами боги Египта ходили по её берегам.

С рассветом мы снова трогались в путь. С первыми лучами солнца туман над водой начинал таять, открывая розовые берега, и казалось, будто мы плывём всё глубже, в самое прошлое мира, в изначальные времена «Сеп-Тепи».

Мемфис

Видишь, сердце мое убежало тайком

И помчалось к знакомому месту.

Заспешило на юг, чтоб увидеть Мемфис.

О, когда бы хватило мне силы сидеть,

Дожидаясь его возвращенья, чтоб сердце

Рассказало, что слышно у Белой стены!

(тоска по Мемфису)

На третье утро солнце взошло прямо над песчаными холмами, и впереди, из золотистого марева, начали вырастать мощные силуэты древних пирамид, царящие над местностью на многие десятки километров. Через пару часов показались и белые стены Мемфиса — тяжёлые, величественные, возвышающиеся над рекой. Толстые бастионы, сложенные из массивных каменных блоков молочно-белого известняка, казались неприступными, как скалы, а на их зубцах чернели силуэты воинов. Солнечный свет блистал на бронзовых шлемах.

Город ждал врага и готовился к войне. Если представить Египетское царство живым существом, то именно здесь билось его сердце. И сейчас это сердце колотилось на пределе, с надсадным усилием, готовясь к тяжелому испытанию. Уже на подходе к пристаням мы видели, что Нил кипит от движения: десятки барж, гружённых зерном, оружием и людьми двигались к городу, подчиняясь единой воле фараона.

Наши ладьи пришвартовались у пристани, и мы, по приказу Феронтиса, нашего командира взвода, спустились на берег и выстроились в нескольких сотнях метров от воды. Ноги затекли, тело затвердело после двух дней сидения на скамьях, но тяжесть лат и щитов быстро разогнала оцепенение. Вокруг всё шумело и двигалось: со складов, обнесённых частоколами, выезжали гружённые телеги, по дорогам тянулись ослы с вьюками, кричали погонщики с плётками, где-то рядом звенели кузнечные молоты. Всё сливалось в гул, от которого дрожал воздух.

Харакс ушёл и вскоре вернулся с двумя чиновниками в белых хламидах. Те, пересчитав нас, что-то записали на своих папирусах и сообщили, что наше место — у холмов на западной окраине города. Мемфис стоял на приподнятой террасе, возвышаясь над водой на несколько десятков метров. По выбитым в камне ступеням мы поднялись наверх, перевели дыхание и двинулись вдоль городской стены. У ворот, ведущих внутрь города, стояли отряды египетских воинов — одни в льняных кирасах с копьями, другие — в тяжёлых бронзовых доспехах. Их взгляды, обращённые на нас, чужеземцев, были недоверчивыми, но не враждебными — скорее испытующими: годимся ли мы в защиту?

Слева от нас, громыхая, пронеслась боевая колесница, запряжённая двумя лошадьми. На ней стояли два египтянина в броне — один держал поводья и лихо хлестал лошадей, второй держался за поручень с копьём наперевес. Из-под копыт во все стороны летели мелкие камешки.

Обогнув стены, мы вышли к невысокой гряде желтоватых холмов, поросших кустарником, и наконец, увидели армию фараона. Холмы были покрыты рядами шатров, окружённых частоколами. В центре каждого лагеря возвышались большие шатры командиров, рядом склады с провиантом, бочки с водой и возы с оружием.

На одном из склонов тренировалась египетская пехота: воины в льняных кирасах, с длинными копьями и большими щитами из дерева, обтянутыми кожей. Они стояли в плотном строю, опустив щиты к ногам, и по команде закрывались ими, делая несколько шагов вперёд и одновременно поднимая копья в едином движении.

Чуть в стороне тренировались лучники. Воздух звенел от барабанной дроби их стрел — тростниковые древки одна за другой вонзались в деревянные мишени. Командиры следили, чтобы каждая стрела попадала точно в цель.

Ниже, на равнине, выстроились колесницы — в каждой пара лошадей, возничий и воин. По взмаху руки командира правая колесница трогалась, разгонялась по полю, совершала плавные повороты и возвращалась, вставая в строй. Колесниц было немного — их славное время ушло, уступив место кавалерии, и теперь ими больше блистали на парадах, чем решали исход битв.

На холмах, что справа, отдельными станами расположились нубийцы — темнолицые, сухие, с кожаными повязками на лбах и лёгкими овальными щитами; среди них было много лучников.

Чуть дальше виднелись коновязи кавалерии. Оседланные боевые кони тянули поводья, потряхивая головами и звеня металлом. Лёгкие конические седла были развешанные под навесами. Кавалерии теперь было больше, чем в прежние времена — она ждала своей очереди под солнцем, как хищник перед броском.

И наконец, на левом склоне мы увидели наших собратьев — тех, кого Геродот спустя века назовёт «ионийцами и карийцами». Их ряды казались знакомыми и чужими одновременно. Они стояли в шеренге, в бронзовых панцирях, с круглыми щитами и длинными копьями. Одни имитировали натиск копейщиков, другие, выстроившись плотным строем и подняв щиты, отбивались деревянными мечами.

— Вот наше место, — коротко сказал Харакс. — Устраивайтесь, обедайте, потом пару часов на отдых, а когда жара начнёт спадать — тренировки. Отрабатывайте перестройку и атаку копейщиков. Талоны на еду получите у командира взвода, еду и питьё египтяне выдают в городе, ворота вон там. Вопросы есть?