Контур

Артём любил это место именно за неприбранность. В жилых кварталах трава не пробивалась нигде. Там газон знал свою высоту и держал её, как солдат держит строй. А тут, на ничьей земле, у системы, видимо, не доходили руки ну или, скорее, не доходил тот холодный расчёт, который заменял ей руки, и потому здесь жизнь брала своё, как умела. Из трещины в бетоне торчал куст полыни. По нему полз жук. Артём остановился и посмотрел на жука дольше, чем тот заслуживал. В городе он давно не видел насекомых. Их, должно быть, тоже сочли неоптимальными.

Над промзоной небо было ниже и серее, чем над центром, а может, ему так казалось. Где-то далеко, у горизонта, поднимались в воздух грузовые платформы, тяжёлые, медленные, и уходили за облака, одна за другой, унося в небо то, что людям внизу больше не нужно было поднимать своими руками, никогда. Артём проводил их взглядом. Было время, он водил такие, в 2031. Теперь они летали лучше без него, и небо принадлежало им, а ему оставался ангар номер четыре и кабина, которая никуда не летела.

Внутри было всё как вчера. Холод, пыль, запах нагретой электроники и ещё чего-то, старого пластика, остывшего металла. Ряды мёртвых консолей уходили в полумрак, свет сюда не лился из стен, как в продуктовом магазине. Здесь были обычные лампы под потолком и то половина из них не горела. Артем даже бывало пытался поменять лампочку, но такие больше не производили. Да и в принципе человек больше ничего не производил самостоятельно.

Артём прошёл к дальней кабине и не сразу поднялся в неё. Сначала постоял рядом, положив ладонь на холодный борт. В этом была частично заложена его душа.

Он поднялся, сел, и руки легли на штурвал.

И вот он увидел её, не её саму, конечно, а след, который она оставила в этом месте, который он замечал каждый раз и каждый раз отворачивался, потому что было больно и тяжело смотреть. На приборной панели, в углу, где люди обычно прикрепляют всякие мелочи, была приклеена маленькая карточка. Обычная, пластиковая, с тусклой металлической полоской. Пропуск. Старый служебный пропуск с её именем, который стёрся до почти неразборчивости, потому что у неё была привычка тереть его большим пальцем, когда она о чём-то думала. «Е. Соколова.» И крошечным, всё ещё различимым шрифтом ниже того, что когда-то указывало на её должность и теперь не значило ничего: «Проверка. Доступ III.»

Лена приклеила его сюда сама, года четыре назад. Притащилась к нему в ангар — единственный раз, когда пришла, — и сидела вот в этом самом кресле, пока он показывал ей, как водят вслепую, по приборам, и смеялась, что ничего не понимает, и было ей хорошо. А под конец отлепила свой пропуск и приклеила в угол панели. «Пусть будет, — сказала. — Один из нас пусть летает».

Он тогда не спросил, что значит — один из нас. Решил, что она про то, что сама не умеет. Только много позже, уже когда её не стало, он начал вспоминать, каким голосом это было сказано, — и голос не вязался с шуткой.

Лена проверяла за Контуром. Это он знал, хотя и плохо понимал, в чём состояла её работа, — да и сама она говорила о ней редко и неохотно. Где-то наверху, в системе, был тонкий слой, на котором ещё сидели живые люди — немного, совсем немного, последние из тех, кому по старому, не отменённому пока закону полагалось сверять, не ошиблась ли машина. Машина не ошибалась. Все это знали. И потому работа была спокойной, почётной и пустой: человек приходил, смотрел на цифры, которые система уже проверила сама, ставил отметку, что всё сходится, и шёл домой. Большинство так и делало. Лена однажды обмолвилась — без жалобы, просто к слову, — что из всего их отдела по-настоящему смотрит в данные она одна; остальные давно поняли, что смотреть незачем, и не смотрели. «А я смотрю, — сказала она и пожала плечами. — Меня так мать учила. Раз поставили проверять — проверяй, а не делай вид».

Он тогда улыбнулся этой её упёртости, как улыбался многому в ней. Он не знал ещё, что упёртость бывает смертельной.

Артём провёл пальцем по стёртому имени, как делала она. Потом отнял руку и запустил программу.

Он восстановил всё точно: то же серое небо, ту же низкую облачность, тот же боковой ветер, обледенение, отказ сенсора высоты. Те же условия, в которых вчера мигнул значок. Если это была неисправность — она повторится. Если показалось — нет.

Он повёл борт сквозь шторм, не отрывая взгляда от того угла панели, где вчера зажглось то, чего не должно было быть. Минуту. Две. Несуществующий ветер бил в несуществующий борт, машина дрожала под руками так убедительно, что Артём вспотел по-настоящему. Значок не появлялся.

Он завёл борт на второй круг. На третий. Менял высоту, менял курс, сажал и снова поднимал. Ничего. Угол панели оставался мёртвым, как ему и положено было быть. И чем дольше ничего не происходило, тем хуже Артёму становилось — не от страха, а от стыда. Вот оно. Старый дурак, который видит знаки там, где их нет, потому что ему слишком сильно нужно, чтобы хоть что-то ещё имело к нему отношение. Лена умерла, и он три года носит это в себе, и теперь придумывает, будто мёртвая железка ему подмигивает. Жалко. Стыдно.

Он почти заглушил программу.

И в ту секунду, когда рука уже потянулась к тумблеру, — значок зажёгся.

Не мигнул. Зажёгся и горел — ровно, как будто всё это время ждал, пока Артём перестанет его искать. Маленький, в углу, на мёртвой индикации: значок внешнего носителя. Подключённого устройства. В симуляторе, который двадцать лет не был подключён ни к чему на свете.

Артём не дышал. Он медленно, очень медленно убрал руки со штурвала — и борт за нарисованным стеклом начал валиться, никем не ведомый, в нарисованную землю, а он не смотрел на него. Он смотрел на значок.

Тот горел.

Он нашёл это не сразу. Пришлось вылезти из кресла, обойти кабину сзади, вскрыть сервисную панель, которую отпирали тем же старым ключом, — Лена когда-то спросила, почему у него настоящий металлический ключ, и он объяснил, что от старой техники, и она почему-то очень внимательно это запомнила, он помнил, как она переспросила. Теперь он понял, зачем переспрашивала.

За панелью, среди жгутов выцветших проводов и плат, которым было больше лет, чем Нике, лежало то, чего там быть не могло. Маленькая, плоская, чужая здесь вещь — не пыльная, как всё вокруг, а чистая, недавняя, аккуратно примотанная к старому разъёму так, чтобы держаться, но не бросаться в глаза. Носитель. Кто-то вживил его в мёртвую машину — в единственную вещь во всём этом мире, которую система сочла слишком ничтожной, чтобы за ней следить. В кабину, куда никто, кроме него, не заходил. В то место, про которое знала только она.

Артём сидел на корточках перед вскрытой панелью, и руки у него тряслись — так же, как тряслись когда-то после посадки вслепую, когда он понимал, что только что прошёл по самому краю и остался жив. Только теперь он не знал ещё, по краю чего идёт.

Он не стал трогать носитель. Не сразу. Сначала он закрыл лицо ладонями, прямо там, на холодном полу ангара, и сидел так, и плечи у него вздрагивали, и это было первый раз за три года, когда он позволил себе.

Потому что мёртвые не подмигивают. Мёртвые не прячут вещи и не оставляют дорогу к ним тому единственному, кто способен по ней пройти. Это сделал живой человек. Это сделала она — раньше, заранее, зная что-то, чего не знал он, и зная, что однажды он сядет в это кресло и не сможет не искать.

— Что же ты увидела, — сказал он вслух, в пустой холодный ангар. — Что же ты такое увидела, что мне не сказала.

Ангар не ответил. Над промзоной беззвучно уходили в серое небо тяжёлые платформы, унося наверх ненужное, и в кабине, никем не ведомый, всё валился и валился в нарисованную землю борт, который некому было выровнять.

Глава3 — «Профиль менее приоритетен»

Носитель он принёс домой в нагрудном кармане, у самого сердца, и весь вечер чувствовал его там, он был маленький, плоский, тяжелее, чем имел право быть.

Дома Артём первым делом понял, что не знает, куда его вставить.

Это было нелепо и от этой нелепости делалось особенно жутко. Было не приятно. Он стоял посреди собственной кухни, держа в руке вещь, которую жена спрятала ценой, может быть, всей своей осторожной жизни и не мог ничего с ней сделать. В квартире не было ни одного разъёма. Ни одной щели, куда бы это входило. Всё, что его окружало, было гладким, бесшовным, цельным: панели без кнопок, стены, которые сами знали, что показать, поверхности, которые откликались на голос и взгляд. Техника давно перестала иметь отверстия. Отверстие предполагает, что в систему можно что-то вложить снаружи, а снаружи системы давно не существовало ничего. Всё было внутри. Всё было одним целым.

А носитель был чужим и старым. Он помнил время, когда у вещей ещё были дырочки и в них что-то втыкали. И именно поэтому прочитать его было нечем.

Артём медленно опустился на табуретку. Он держал в руках доказательство и не мог его увидеть. Это было похоже на сон, где у тебя в руке письмо, буквы в нем расплываются, едва ты опускаешь глаза.

Симулятор. Он подумал о симуляторе и что-то собралось у него в голове, как пазл. Он понял. Лена спрятала носитель именно там не просто потому, что туда не ходят. Симулятор был старым. У симулятора были разъёмы. Он был, кажется, единственной во всём его мире машиной, которая ещё умела читать такие вещи, потому и не понадобился системе, потому и не вывезли. Она всё рассчитала. Лена привела его туда, где лежал ключ, и где же лежал замок.