(Не) его игрушка

— Пап...

— Ты. Не. Подпишешь, — он схватил меня за плечи. Его пальцы впились в мои ключицы — сильно, до боли. — Я лучше продам завод. Лучше пойду работать грузчиком. Лучше... Я не позволю тебе жертвовать собой ради моих ошибок!

— У тебя нет завода, чтобы продавать, — тихо сказала я. — Давыдов скупил контрольный пакет долгов. Завод уже не наш. Единственное, что мы можем — это отсрочить банкротство. А если завод закроют, ты не пойдёшь работать грузчиком. Тебе шестьдесят два, пап. У тебя больное сердце. Ты просто не выдержишь.

Он опустил руки. Вся его ярость ушла, осталась только усталость. Такая глубокая, что казалось, она впиталась в стены этой квартиры. В выцветшие обои. В скрипучие половицы. В старую мебель, помнящую ещё мамины руки.

— Это я виноват, — прошептал он. — Я довёл дело до ручки. А расплачиваться тебе.

— Пап, — я обняла его, уткнувшись лицом в старое домашнее пальто, которое до сих пор пахло мамиными духами. Он хранил его в шкафу, не стирал, говорил, что это всё, что осталось от неё. — Ты ни в чём не виноват. Кризис, санкции, поставщики... Ты боролся до последнего. Теперь моя очередь.

— Алиса, ты не понимаешь. Такие, как Давыдов, — они не играют по правилам. Я слышал о нём. Он уничтожил троих моих знакомых. Просто потому, что мог. Одного — того самого, из Новосибирска. Второго — в Питере, тот до сих пор судится. Третьего — в Казани, у него инфаркт случился прямо в зале суда.

— Я знаю. Я читала.

— И всё равно пойдёшь?

Я отстранилась и посмотрела ему в глаза.

— Я пойду, потому что это наш единственный шанс. Полгода — это не вечность. Я выдержу. А ты за это время найдёшь инвесторов, поправишь дела. И когда я вернусь, мы начнём сначала. Вместе.

Папа долго смотрел на меня. А потом вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которую я помнила с детства. Грустной, но гордой.

— Ты — копия матери, — сказал он. — Она тоже никогда не сдавалась. Помню, когда ей поставили диагноз, она сказала: «Дима, не смей меня хоронить раньше времени». И боролась. Два года. До последнего дня.

— Я помню.

— Она бы сказала тебе то же самое. «Не смей сдаваться, Алиска».

— Я не сдамся.

Мы сели ужинать. Картошка остыла, но мы ели её молча, каждый думал о своём. Я — о контракте. Папа — о маме. И где-то в этой тишине между нами витало её присутствие. Невидимое, но ощутимое. Как запах духов из старого пальто.

Ночь первого дня. Разговор с Катей

— Ты с ума сошла.

Катя сидела на своей крошечной кухне, поджав под себя ноги, и смотрела на меня огромными глазами. На ней была пижама с единорогами — подарок от учеников на прошлый Новый год, — и в другой ситуации я бы рассмеялась. Но не сейчас.

— У меня нет выбора, — сказала я.

— Выбор есть всегда! — она всплеснула руками. — Можно продать квартиру. Можно занять денег. Можно...

— Уже нельзя. Мы всё продали. Всё, что можно. Квартира в ипотеке. Завод в долгах. У нас нет ничего, кроме долгов и этой папки.

Я бросила контракт на стол. Катя открыла его и начала читать. Её губы шевелились, а брови ползли вверх.

— «Пункт 4. Сторона Б не имеет права влюбляться в Сторону А», — прочитала она вслух и фыркнула. — Он что, настолько самоуверен? Думает, что ты в него влюбишься?

— Видимо, да.

— Алиса, это же бред. Нормальные люди не предлагают такие контракты. Это какой-то извращённый способ... даже не знаю. Может, он маньяк? Может, у него в подвале коллекция? Помнишь того серийного убийцу из новостей? Он тоже был миллиардером.

— Я проверяла, — я слабо улыбнулась. — В интернете нет ни одной статьи о том, что он кого-то убил. Только про бизнес.

— Это потому что он хорошо заметает следы!

— Катя, — я взяла её за руку. — Я всё обдумала. Если я не подпишу — завод закроют через три месяца. Папа этого не переживёт. Рабочие останутся без зарплат. А так у нас есть шанс. Полгода — это не вечность.

Подруга долго смотрела на меня. В её глазах читалась борьба: здравый смысл против веры в людей.

— Ты всегда так, — сказала она наконец. — Жертвуешь собой ради других. В школе — ради меня, когда меня дразнили. В университете — ради отца, когда пошла на антикризисное управление вместо того, что тебе нравилось. А теперь — ради завода.

— Я не жертвую. Я выбираю.

— Это одно и то же.

Она встала и полезла в шкаф. Достала оттуда знакомый газовый баллончик — я видела его уже однажды.

— Держи. Это на крайний случай. Брызнешь ему в лицо и беги.

— Катя, у меня уже есть один такой. Ты дала мне его три дня назад.

— Значит, будет два. Один в сумке, второй в кармане. На всякий случай.

Она сунула мне баллончик и села обратно.

— И звони мне каждый день. Если пропустишь хоть один — я звоню в полицию. И ещё... — она замялась. — Я могу с тобой пойти? Ну, в этот особняк? В качестве моральной поддержки?

— Кать, ты работаешь в школе. У тебя тридцать четыре ребёнка. Кто их будет учить?

— Ну... — она вздохнула. — Ладно. Но ты обещай, что будешь осторожна. И если что-то пойдёт не так — сразу уходи. Плюнь на контракт, на завод, на всё. Твоя жизнь важнее.

— Обещаю.

Мы обнялись. От Кати пахло ванилью, детством и безопасностью. Скоро всего этого в моей жизни не будет.

День второй. Разведка

Я решила узнать о Давыдове больше. Не из статей — из живых источников.

Через отца я вышла на человека, который когда-то работал с ним. Бывший партнёр, ныне — владелец небольшой консалтинговой фирмы. Он согласился встретиться в кафе. Представился Сергеем Ивановичем — сухой, подтянутый мужчина лет пятидесяти с цепким взглядом. Одет дорого, но неброско: хорошие часы, но не «Ролекс», качественный костюм, но не от «Бриони». Человек, который знает цену деньгам и не кичится ими.

— Давыдов? — он помешал кофе. — Зачем вам это, милая девушка? Вы похожи на студентку.

— Деловой интерес, — уклончиво ответила я. — Скажите, он правда такой страшный, как о нём говорят?

Сергей Иванович долго молчал, глядя в чашку. В кафе играла тихая музыка — что-то классическое, — и этот контраст между уютной атмосферой и тем, о чём мы говорили, был почти сюрреалистичным.

— Хуже, — сказал он наконец. — Я работал с ним пять лет. За это время он трижды менял партнёров. Первый уехал из страны. Второй — в тюрьме. Третий... Третьего нашли в проруби. Несчастный случай.

— Вы думаете, это Давыдов?

— Я ничего не думаю. Я просто констатирую факты, — он сделал глоток. — Герман Давыдов — это машина. Он не чувствует боли, не знает жалости, не прощает ошибок. Я видел, как он увольнял людей. Он не кричит. Не угрожает. Он просто смотрит — и ты понимаешь, что всё кончено. Что ты — никто. Пустое место.

— Почему вы ушли от него?

— Потому что понял: ещё немного — и я стану четвёртым. Он не терпит конкурентов. Даже потенциальных. Я вовремя вышел из игры. Продал свою долю и открыл своё дело.

— А как же та история? Про девушку из Новосибирска, чей отец повесился?

Сергей Иванович поморщился.

— Это сложнее. Давыдов предлагал ему помощь, но тот отказался. Гордость. Дурацкая мужская гордость. Но знаете, что самое страшное? Давыдов не испытал ни капли сожаления. Я был там, когда ему сообщили. Он сказал: «Это был его выбор». И пошёл пить кофе. Просто кофе. Как будто речь шла о погоде.

Я похолодела. Кофе. Он говорил о смерти человека — и шёл пить кофе.

— А что насчёт его личной жизни? — спросила я. — У него кто-то есть?

— Была невеста. Виктория. Красивая, как модель, и такая же холодная. Они должны были пожениться, но что-то случилось. Подробностей не знаю — Давыдов не распространялся. Но после этого он стал ещё жёстче.

— И всё? Больше никого?

— Говорят, была ещё какая-то женщина. Давно. Очень давно. Но она умерла. Подробностей я не знаю — это было до меня.

— Спасибо за информацию, — я встала. — Сколько я вам должна?

— Ничего, — он посмотрел на меня с неожиданной теплотой. — Знаете, я вижу, что вы не просто так интересуетесь. У вас глаза человека, который собирается прыгнуть в пропасть. Мой совет: не прыгайте. Давыдов сломает вас так же, как сломал всех остальных.

— Я не сломаюсь.

— Они все так говорили.

Я вернулась домой и весь вечер переваривала услышанное. Машина. Без жалости. Использует и выбрасывает. И этому человеку я собиралась доверить полгода своей жизни.

Но ещё я думала о женщине, которая умерла. Кто она? Почему он хранит её фотографию в ящике стола? И почему эта деталь не давала мне покоя?

Может быть, потому что она доказывала: даже у машин бывает прошлое. Даже у дьяволов — любовь. Когда-то. Давно.

День третий. Решение

Я не спала всю ночь. Сидела на подоконнике, смотрела на огни ночной Москвы и думала.

Передо мной лежали две стопки бумаг. Слева — письма от рабочих завода. Семеныч, у которого дочь в декрете. Ольга с двумя детьми. Молодая пара, взявшая ипотеку. Пенсионер, работавший на заводе ещё с девяностых. Пятьдесят три семьи. Пятьдесят три судьбы.

Справа — статьи о Давыдове. «Безжалостный рейдер». «Человек без сердца». «Дьявол в костюме».

И контракт. Тонкая кожаная папка, которая решала всё.

В пять утра я позвонила Кате.

— Ты чего не спишь? — сонно пробормотала она.

— Я решила.

— И?

— Я подпишу.

Тишина в трубке. Потом тяжёлый вздох.

— Я знала, что ты так скажешь. Ты всегда так. Жертвуешь собой ради других.

— Это не жертва. Это стратегия.

— Стратегия — это когда у тебя есть план. А у тебя есть план?

Я помолчала. План у меня действительно был. Не идеальный. Не героический. Но план.

— Я выдержу полгода. Спасу завод. И уйду. Он сказал, что ему скучно. Значит, я должна быть... интересной. Но не настолько, чтобы он захотел меня оставить.

— Ты собираешься играть с ним в игры? — Катя хмыкнула. — Алиса, это опасно. Он умнее тебя. У него опыта больше.

— Значит, я буду учиться быстрее.

Утром я надела тот самый тёмно-синий пиджак. Собрала волосы в строгий пучок. Взяла папку с контрактом.

Папа ждал меня на кухне. Он не спал всю ночь — я видела это по его красным глазам.

— Я отвезу тебя, — сказал он.

— Не надо. Я сама.

— Алиса...

— Пап, — я подошла и поцеловала его в щёку. От него пахло кофе и старой одеждой. Родной, домашний запах. — Я справлюсь. Правда. Ты меня знаешь.

— Знаю, — он сжал мою руку. — Ты — моя дочь. И ты — самая сильная женщина из всех, кого я встречал. Кроме твоей мамы.

— Я вернусь, — сказала я. — Через полгода. И мы начнём сначала.

Я вышла из дома, поймала такси и назвала адрес Москва-Сити. Утро было серым, моросил дождь. Москва плакала вместе со мной, хотя сама я не плакала. Слёзы кончились.

В башне меня уже ждали. Та же секретарша, та же дверь, тот же кабинет.

Герман сидел за столом, но на этот раз он смотрел прямо на меня.

— Ты пришла раньше срока, — заметил он.

— Я приняла решение, — я положила папку на стол. — Я подпишу контракт. Но у меня есть условия.

— Условия? — он приподнял бровь. — Ты торгуешься?

— Я уточняю границы дозволенного.

Он откинулся в кресле и посмотрел на меня с интересом. В его глазах мелькнуло что-то — любопытство? Уважение? Я не знала.

— Слушаю.

Я глубоко вдохнула. Сейчас или никогда.

Глава 4. Дьявол остается один

Тем же вечером, после подписания.

Герман Давыдов стоял у панорамного окна своего кабинета. Внизу текла Москва-река, мерцали огни, двигались машины — миллионы людей, миллионы чужих жизней. Но он не видел всего этого. Он видел ее.

Алиса Морозова.

Она ушла час назад, а ее запах — что-то легкое, цветочное, совершенно не подходящее этому кабинету — до сих пор витал в воздухе. Или ему просто казалось.

Он взял со стола контракт. Перелистнул страницы. Ее подпись — размашистая, с наклоном вправо, с твердым нажимом на последней букве. «Морозова». Почерк человека, который привык принимать решения.

— Смелая девочка, — произнес он вслух.

В дверь постучали. Вошел Родионов — его бессменный юрист, сухой, как осенний лист, и такой же безэмоциональный.

— Документы готовы. По заводу Морозова долги заморожены. Рабочие получат уведомления завтра.

— Хорошо.

— Герман Викторович, — Родионов замялся. — Позвольте вопрос.

— Задавай.

— Зачем вам это? Вы могли просто закрыть завод и купить землю. Это было бы дешевле.

Давыдов повернулся. Его глаза, обычно холодные, сейчас были задумчивыми.

— Есть вещи, которые не измеряются деньгами, Родионов.

— Например?

— Например, интерес, — Герман подошел к бару и плеснул себе виски. — Эта девочка пришла ко мне в офис. Одна. Без адвокатов, без папочкиных связей. И попыталась диктовать условия. Ты знаешь, когда в последний раз кто-то пытался диктовать мне условия?

— Никогда.

— Именно. А она попыталась. И знаешь, что я почувствовал?

Родионов молчал.

— Уважение, — Давыдов сделал глоток. — Она не боится. Или боится, но не показывает. А это — редкость.

— И поэтому вы заперли ее в своем доме на полгода?

— Я не запирал. Я предложил сделку. Она согласилась.

Юрист покачал головой.

— Вы играете с огнем, Герман Викторович.

— Я играю с огнем всю жизнь, — Давыдов сел в кресло и закинул ногу на ногу. — И пока ни разу не обжегся.

Когда Родионов ушел, Герман остался один. Он выдвинул нижний ящик стола и достал старую фотографию. Единственную, которая хранилась в этом кабинете.

На снимке была женщина. Молодая, светловолосая, с улыбкой, которая могла осветить комнату. Лиза.

— Прости меня, — прошептал он, глядя на фото. — Я знаю, ты бы не одобрила. Но я не могу иначе.

Он убрал фотографию. Закрыл ящик. Выпил виски до дна.

Завтра Алиса Морозова переезжает в его дом. Завтра начнется новая игра. И Герман не знал, что в этой игре проиграет он.

Глава 5. Золотая клетка

День переезда.

Машина за мной приехала ровно в девять утра. Черный «Майбах» — длинный, хищный, с тонированными стеклами. Водитель, молчаливый мужчина в костюме, открыл мне дверь и забрал мой единственный чемодан.

— Это всё? — спросил он с сомнением.

— Всё, — ответила я.

А что еще мне было брать? Всю мою жизнь уместилась в один чемодан. Джинсы, пара свитеров, деловой костюм, книга по антикризисному управлению, которую я перечитывала в третий раз. Мамина фотография в рамке. Баллончик от Кати. Всё.

Мы ехали молча. Сначала — Москва, пробки, суета. Потом — область, лес, сосны. Я смотрела в окно и пыталась запомнить дорогу. На случай, если придется бежать.

— Далеко еще? — спросила я.

— Двадцать минут, — кратко ответил водитель.

Особняк возник из-за поворота внезапно. Я ожидала чего-то вроде готического замка с горгульями — в конце концов, Давыдов был дьяволом, и дом у него должен быть соответствующий. Но реальность оказалась другой.

Это был огромный стеклянный куб, вписанный в лесной ландшафт. Минимализм, доведенный до абсолюта. Никаких башенок, никаких колонн. Только стекло, бетон и дерево. Дом был красивым. Холодным, чужим, но красивым.

— Выходите, — сказал водитель.

Я вышла. Воздух пах хвоей и влажной землей. Где-то пела птица. Совершенно неуместный звук в этом месте.

Дверь открылась, и на пороге появилась женщина. Пожилая, строгая, в темном платье.

— Алиса Дмитриевна? Я Елена Павловна, экономка. Пойдемте, я покажу вашу комнату.

— А где...

— Герман Викторович в городе. Будет к вечеру.

Я кивнула и последовала за ней.

Внутри дом оказался еще больше, чем снаружи. Два этажа, огромная гостиная с панорамными окнами, столовая, кухня размером с мою квартиру. Всё стерильно чистое, без единой пылинки. Я чувствовала себя микробом, попавшим в операционную.

Моя комната находилась в восточном крыле — спальня, ванная, гардеробная. Кровать была огромной, с белоснежным бельем. На тумбочке — свежие цветы. В шкафу — несколько вешалок.

— Герман Викторович распорядился, чтобы вам было комфортно, — Елена Павловна говорила без эмоций, но в ее взгляде читалось любопытство. — Если что-то понадобится — нажмите кнопку на стене.

Она ушла. Я осталась одна.

Я села на кровать. Пружины мягко прогнулись. Вот и всё. Я в золотой клетке. На полгода. В доме человека, которого называют дьяволом.

Я достала мамину фотографию и поставила на тумбочку.

— Ну что, мам, — прошептала я, — ты бы мной гордилась? Или сказала бы бежать без оглядки?

Мама на фото улыбалась, но ответа не дала.

Вечером, когда стемнело, я услышала шум подъезжающей машины. Выглянула в окно. Черный «Майбах» остановился у входа. Из него вышел он.

Герман Давыдов.

Он поднял голову и посмотрел прямо на мое окно. Я отшатнулась, хотя он не мог меня видеть сквозь тонированное стекло. Или мог?

Через пять минут в дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Дверь открылась. Герман стоял на пороге. Без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами. В домашней обстановке он казался еще опаснее. Как зверь, которого застали в его логове.

— Освоилась? — спросил он, обводя взглядом комнату.

— В процессе.

— Завтра в семь утра ты подашь мне кофе в кабинет. Черный. Без сахара. Ровно восемьдесят градусов. Это твоя первая задача.

— И всё?

— Для начала — да, — он сделал паузу. — И да, Морозова. Добро пожаловать домой.

Он развернулся и ушел. А я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри закипает тот самый бунтарский огонек.

Черный кофе. Без сахара. Восемьдесят градусов.

Ну уж нет. Я сварю ему лучший кофе в его жизни. И посмотрим, кто кого.

Глава 6. Правила игры

День первый в особняке.

Будильник на новом телефоне зазвонил в шесть утра. Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Слишком высокий потолок. Слишком мягкая постель. Слишком тихо — только где-то далеко шумит система климат-контроля.