ШИЗА З.КА

Лёжа на койке, я пытался собрать пазл из фрагментов происходящего со мной. Самое тревожное было то, что я ни от кого не мог добиться никакой информации о себе. Не отпускала мысль, что от меня хотят избавиться, но пока я ничего не помню, со мной возятся, видимо, для того, чтобы я что-то вспомнил и рассказал. Ну а потом можно и расход меня пустить.

Мои инциденты с провалом в пустоту только всё усугубляли и появлялись почти всегда не вовремя. Они мне мешали и надо было что-то с этим делать.

Выходить на ежедневные прогулки я перестал. Объяснял плохим самочувствием, но это всё равно был не выход. Дороги, которые были в предыдущих камерах, здесь не было. Мы были совсем отрезаны от жизни тюрьмы, что не могло не радовать – так было спокойнее. Но что-то внутри меня нуждалось в информации о происходящем вокруг.

Спустя пару недель случился странный инцидент: гул нарастал очень долго. В какой-то момент я даже подумал, что это просто какой-то генератор на улице работает. Парням в камере я ничего не говорил про свою особенность, поэтому они были не готовы. Но как выяснилось, в этот раз ничего и не произошло. Меня всё же выкинуло в пустоту, но как выяснилось позже – вёл я себя крайне активно: вышел на прогулку, бегал во дворике по кругу минут тридцать, отжимался и растягивался, потом перекрикивался с соседними двориками, интересуясь жизнью тюрьмы, в особенности тем, кто заехал, а кто выехал. Вечером показал всем свою эрудицию, разгадав все сложные сканворды, которые им были не под силу, и лёг спать. Утром проснулся уже я.

Выяснял всё это я очень аккуратно, вытягивая информацию из соседей по чуть-чуть. Не мог же я в лоб спросить, что вчера было?! Поэтому приходилось спрашивать, что-то типа: «И что же такого необычного я сделал?!». Подобные вопросы вызывали у соседей улыбку и они охотно рассказывали, как я отжимался несколько подходов по 100 раз и прочее. Поверить в это было очень сложно! Какие несколько подходов, да ещё и по 100 раз?! По десять или двадцать – ещё куда ни шло, но по сто… Это звучало безумно!

Посвящать соседей в свои дела было нельзя, информации о моей жизни у меня не было. Я каждый раз переводил тему, когда у меня пытались что-то узнать. Так продолжаться долго не могло, нужен был хоть кто-то, у кого были связи на воле, чтобы узнать что-нибудь обо мне. Беда была в том, что в этой камере я об этом не узнаю. Пора переезжать.

Как я уже понял, после своих выходок я попадал в ШИЗО (штрафной изолятор), а после меня переводили в другую камеру. Видимо, здесь такой порядок. Значит, пора в ШИЗО. Но как?! Устроить драку? Спалить что-нибудь? Напасть на сотрудника? Тут главное не перестараться, чтоб надолго в шизо не остаться. Опять-таки, нельзя забывать и о том, что меня, возможно, хотят убить. А это уже не шутки, здесь умирают довольно часто, если верить слухам.

Так как мне не приходило в голову из-за чего мог бы разгореться конфликт (ребята в камере были достаточно вежливые), я остановил свой выбор на акте вандализма относительно телевизора. Больше здесь ломать нечего: либо он, либо чайник, либо холодильник. Без холодильника с чайником парням будет тяжелее – всё-таки еда важнее. Решено, телевизор!

На следующий день, перед прогулкой, меня начали подкалывать на тему спорта - все трое мне явно завидовали, пытаясь завуалировать это шутками, но получалось не очень. Я сказал, что плохо себя чувствую и на прогулку не пойду. Вообще, эти походы на час в день в прогулочные дворики – так себе затея. Вроде и надо, но дворики были не больше самой камеры, поэтому делали это больше для того, чтобы сменить обстановку и, если повезёт с погодой – немного постоять под солнцем, так как крыши над головой там не было, одни решетки.

После того, как ребята ушли, я подошёл к телевизору и в последний момент замялся. Сначала я хотел его просто разбить, но потом решил поджечь – так эффектнее будет! Нашёл спички, слава богу ребята курили, и начал поджигать провод питания. Сволочь не горел. Надо было разжечь костёрчик под телевизором – он как раз висел над столом, который стоял вплотную к стене. Взял кипу разгаданных сканвордов (неразгаданные не трогал, чтоб парням было чем заняться), и сделал из листов кучку под телевизором. Поджог и быстро понял сою ошибку – до телевизора было сантиметров 30 - пламя не достаёт. В ход пошли глубокая миска и чайник. В миску намял ещё сканвордов и поставил сверху на чайник. Поджог. Вроде, дело пошло, но пламя быстро закончилось. Парни, простите, придётся вам обойтись без сканвордов! И положил в тлеющий костёрчик всё остальное. Не успев разгореться, всё упало, пепел рассыпался. Я начал собирать всё заново, руки в золе, пол и стол тоже, бумаги уже не так много осталось. Короче, поджигатель из меня никакой, но надо было довести дело до конца – скоро должны прийти парни с прогулки, а телевизор ещё даже не нагрелся!

Чайник, миска, все бумажки и сканворды, спичка, огонь… Не фига не получается! Не успевает телевизор загореться, как пламя гаснет. Кинуть книжки в огонь моего спасения у меня рука не поднималась, но что-то надо было делать! И тут мой взгляд падает на постельное бельё. Я хватаю свою простынь и рву её на части. Поджигаю клочок, но он больше тлеет, чем горит.

«Твою ж мать!!!» - Вырывается у меня. Я начинаю паниковать, в мои планы не входило дождаться парней с прогулки.

Беру самую замшелую книгу, извиняюсь перед ней, и начинаю вырывать её бедные и старые страницы. Обложку даже не запомнил, но это было и не важно – возвращать её я не планировал. Огонь горит, телевизор нет. Я перешёл на крик и от души поматерился, но делу это не помогло. Почти вся книга сгорела, а телевизор лишь немного оплавился. И если не смотреть в упор, то это будет даже не заметно.

К приходу парней в комнате остался лишь запах горелого.

- Ты что, шашлыки жарил? – Спросил Удланов, как только зашёл в комнату.

- Что-то вроде того. – Огорчённо ответил я, поскольку план не сработал.

- Фу, пластмассой воняет! Ты что жёг? – Возмутился Гуньков, глядя прямо мне в глаза. Меня это почему-то сильно разозлило.

- Твои носки! – Злобно и как-то глупо ответил я.

- А это что такое? – Саня белорус нашёл в туалете пакет с рваной и обугленной простынью, а также ошмётками книги. От этого Гуньков разозлился ещё больше, подошёл ко мне вплотную, упёрся лбом в лоб (от этого его глаза вообще скосило) и грубо ляпнул: «Ты вообще охренел»?!

Короче, слово за слово, сижу в шизо за драку, хоть в этот раз били меня – драться я совсем не умел. Правда и Гуньков тоже – он вообще быстро улетел в другой конец комнаты от моего удара ногой в грудь, но вот далее нас начали разнимать, и пока разнимали, двое других навешали мне оплеух, чтобы я угомонился.

Ну, вот где этот гул, когда он был так нужен! Ладно, главное – дело сделано. Теперь ждём следующую камеру. Лишь бы только в ней была дорога или тот, кто сможет мне помочь. Пора стучаться на волю!

Глава 10

Глава №10. Ничего бы не помогло!

Один из сотрудников, сопровождающих меня из ШИЗО в новую камеру, не удержался и со смехом спросил:

- Что ты там учудил, пожарник?! Мы смотрели твоё фаер-шоу и ржали всей сменой! Особенно, когда всё полетело на пол, ты начал орать матом! Ха-ха-ха! Это было что-то! Такого я здесь не видел, хотя работаю уже лет пять. – Он говорил всё это без раздражения, как-то по-дружески что ли. – Я в какой-то момент хотел было вмешаться, но меня остановили – всем было интересно, чем всё это закончится! Ха-ха!

Я ничего ему не ответил, но принял во внимание, что камеры висят не просто так. И решил кое-что для себя выяснить:

- Потом ещё в повторе посмотрите, да?! - Как бы невзначай спросил я, но на самом деле меня интересовал процесс видеозаписи.

- Уже! Мои дома в истерике были! – Далее тон стал немного спокойнее. - Главное, чтоб во время проверки на эту запись не напоролись, а то будут расспросы. Тебя же вообще нельзя было одного в камере оставлять, только с кем-то.

Воспользовавшись его разговорчивостью, я узнал, что арестованных нельзя оставлять в одиночестве нигде, кроме ШИЗО, потому что могут сбежать или что-то с собой сделать. Что записи со всех видеокамер хранятся на местном сервере три месяца и посмотреть их при желании может почти любой сотрудник.

Вели меня в другой корпус длинными и странными коридорами. Повороты были не под 90 градусов, а где-то под 30. То есть прошли метров пять, повернули чуть левее, потом ещё и опять чуть левее и т.д. Несмотря на то, что всё было аккуратно покрашено и довольно чисто вокруг, появилось чувство тревоги. Воздуха стало не хватать и ноги немного обмякли.

- Как тебе коридорчики? – С ухмылкой спросил тюремщик.

- Странные. – Ответил я, хотя хотелось сказать жуткие.

- Это расстрельные коридоры. Здесь погибла не одна тысяча человек…

На этих словах ноги перестали слушаться и остановились. Другой тюремщик, шедший сзади, сразу меня толкнул, но, сделав три шага, я опять остановился.

- Чего замер? – Грубо и нетерпимо ответил толкающий сзади сотрудник.

- Да погоди ты! - Перебил его другой, и продолжил с ноткой мистики в голосе, - видишь, нет привычных поворотов под 90 градусов. Догадываешься почему?

Я представил себе картину, как сюда загоняют целую толпу и начинают расстреливать. За углом ведь не спрячешься, потому что его нет. Повороты под маленьким градусом для того, чтобы деться было некуда. Я так и видел, как тела падали друг на друга. Кто-то даже не пытался бежать, а кто-то наоборот, бежал и хватался руками за стены, как будто в них мог быть спрятан проход.

Капля холодного пота потекла по спине и время остановилось. Я стоял на месте расстрела тысяч, десятков или даже сотен тысяч человек! И ведь не все же из них заслуживали смерти, но кто их там разбирал?! Расстреливали без разбора… Жуть.

Коридоры отремонтированы и перекрашены не один раз, но это не помогало. Стоя здесь можно было услышать крики арестантов, почувствовать страх и испытать всю ненависть, которой были пропитаны эти стены за все десятилетия их жуткого существования. Это было так страшно, что я не чувствовал ног. Делая над собой усилия, я всё-таки собрался с силами и пошёл дальше, но ноги вязли, как будто в болоте. Странное ощущение.

После расстрельных коридоров мы уже поднялись по лестнице и прошли по другим коридорам старого и убитого корпуса, но ощущение жути никак не выветривалось. История расстрельных коридоров оставила жуткий след – такое не забывается. Но это ощущение быстро забылось, как только я вошёл в новую камеру.

Еще перед входом я почувствовал что-то неладное, когда тюремщик посмотрел в глазок, который сделан здесь по обратному принципу – смотрят внутрь камеры, а не наоборот, и поёжился. Затем с грохотом провернул ключ в замке и со скрипом открыл тяжеленную дверь со словами: «Ну, держись, старик!»

Если бы не стены камеры и окно с кучей решёток, наваренных друг на друга, я решил бы, что попал на свалку или, как минимум, дворовую помойку. По полу перекатывалась пыль комками, в комнате был стойкий запах немытости, грязных вещей, дешёвых сигарет и чего-то ветхого и протухшего. Не убирались здесь явно со времён Екатерины.

От шока и ощущения тошноты я быстро прыгнул в туалет, который был здесь отгорожен от камеры стенами в потолок, и пожалел об этом – меня чуть не стошнило. Сортир был настолько грязным, что если б меня стошнило, то можно было не смывать – ничего бы не изменилось! Сделать этот угол грязнее было невозможно! Разного рода отложения здесь были не только в самом унитазе, но и на нём, и рядом… Я пулей выскочил обратно, но легче мне не стало…

Слева в углу, на уровне головы, висел маленький квадратный телевизор на подставке. Под ним был стол, прибитый к полу и стене так, что лавка стояла только с одной стороны. Сесть за него можно было только вдвоём, третий бы не поместился. Да и столом это можно было назвать с натяжкой — вот тут как раз и уместно слово «дубок» (стол по-тюремному) – грязный и полугнилой. Далее двухярусная кровать, сваренная из кусков разных труб, арматуры и уголков. Такая же стояла напротив, а между ними окно. Справа туалет, из которого я только что выскочил.

Слева обе койки были заняты. Сверху сидел в позе лотоса молодой парень, лет 30-35, довольно крупный, с пультом от телевизора в руках. Быстро представился Александром и опять переключился на телевизор.

А вот под ним был экземпляр уже под стать этой камере. На нижней шконке сидел дед и чесал двумя руками ногу, всю выкрашенную в красный цвет. Отшелушенная кожа окрасила его руки, пастель и даже пол в радиусе полуметра в красный цвет. Я понятия не имел что это такое и даже спрашивать не хотелось. Дед оказался более разговорчивым, чем Александр сверху. Он соскочил с кровати и протянул мне руку:

- Здорова, бедолага, что у тебя за беда? – Спросил морщинистый дед с улыбкой от уха до уха и, как ни странно, с целыми зубами.

- Беда!? – Тихо ответил я и, глядя на его руку, опять почувствовал позывы рвоты.

- Статья у тебя какая? – Уточнил дед и, не настаивая на рукопожатии, сел обратно на шконку.

Как же я не любил эти разговоры, но они были обязательным ритуалом при знакомстве. Вообще, мне объясняли, что перед тем, как войти в новую камеру, надо интересоваться у его жителей, людская хата или нет. И если нет, то входить нельзя, иначе можно в обиженные попасть со всеми вытекающими последствиями: спать под шконкой, драить толчки, мыть и стирать за всеми и т.п. А если людская, в том смысле, что в ней порядочные арестанты сидят, то надо зайти, поздороваться и представиться. А дальше по ситуации: если есть смотрящий, то надо с ним разговаривать, так как он принимает решения, относительно этой камеры; а если его нет, значит хата братская и в ней всё решается совместно. В предыдущей 430 камере этих разговоров не было, потому что люди были не из этого мира. А до этого, куда бы я не попал, обо мне и так уже знали и лишь на четвёртый или пятый день начинались безрезультатные разговоры о моём прошлом, о котором я ничего не помнил.

Здесь же обо мне видать не знали. Но оно и понятно – это другой корпус, до которого мы довольно долго шли расстрельными подвальными коридорами и не только. Статью, по которой сижу, я знал, но без каких бы то ни было подробностей.

- Сто пятая, часть первая. – Тихо ответил я, всем видом показывая, что не хочу продолжения этого разговора.

- Меня Валей зовут. Ну, то есть Валентином, - быстро поправился дед, - а тебя?

- Андрей.

Я никак не мог поверить в то, что вижу. Как люди могут так жить?!

Дальше оглядывая камеру, я увидел ЭТО. Вот он, настоящий сюрприз! Так сказать, гнилая вишенка на этом дерьмовом торте. На правой шконке внизу лежало ОНО. Я не знаю, как это назвать, но слово человек к нему сложно было применить. Если бы не видел сам, то никогда не поверил, что такое существует!

Мужчина (но только по праву рождения) с жутко обезображенным лицом и странной ухмылкой смотрел одним глазом на меня, другим куда-то в пустоту. Возраст определить было сложно. Он напоминал маленькую старинную, изувеченную временем, пожаром и жестокими детьми, куклу. Голова была малюсенькой, как у первоклассника, при этом кожа дряблая, зубов почти не было, волос было ещё меньше, чем зубов. Та сторона лица, на которой взгляд смотрел в никуда, была парализована и как бы немного стекала вниз по лицу. Не верилось, что это вообще живой организм, и скорее напоминал экспонат из музея уродцев. Он лежал под одеялом, из-под которого торчала только одна голова. Глядя на него, забылось всё. Абсолютно всё!

- Это Дима, он безобидный, но будь осторожнее, у него кажется блохи. – «Успокоил» меня дед, почёсывая свою ногу и смахивая красную, отшелушенную кожу с кровати на пол.

- Бать, да не пугай ты человека, он и так в шоке. – Попытался сгладить ситуацию Саня с верхней полки, но это не помогло.

В этой ситуации нечего бы не помогло!