Утонувший великан

– Там что-то в воде, – Милдред махнула рукой вдоль пляжа.

Пелхэм посмотрел в ту сторону, куда указывала ее поднятая рука. В двухстах ярдах от них у кромки волн собралась небольшая толпа; буруны лениво плескались у их ног, пока люди наблюдали за чем-то на мелководье. Многие для защиты от солнца подняли над головой газеты. Пожилые женщины стояли, зажав юбки между колен.

– Ничего не могу разобрать, – Пелхэм почесал подбородок; его внимание отвлек человек с бородой, стоявший выше его на краю набережной, – лицо не Шеррингтона, однако удивительно похожее. – Как будто ничего опасного. Может, выбросило на берег необыкновенную морскую рыбу.

На террасе и пляже все ожидали чего-то, в предвкушении вытянув головы вперед. Чтобы уловить любые звуки от стоявшей в отдалении группы, они приглушили транзисторы, и по пляжу, подобно громадной черной туче, застилающей солнце, волной пробежало молчание. Почти полное отсутствие всякого шума и движения после стольких часов надоедливой возни казалось странным и жутким, придавая тысячам смотрящих на море людей вид сосредоточенно ушедших в себя.

Стоявшая у воды группа не двигалась с места, даже ребятишки невозмутимо разглядывали то, что привлекло внимание родителей. Впервые за все время обнажилась узкая полоска пляжа: беспорядочно брошенные там, наполовину засыпанные песком транзисторы и пляжные принадлежности напоминали свалку металлолома. Постепенно пустоты заполнялись вновь прибывшими с набережной, однако маневр этот не привлек внимания застывшей у воды группы. Пелхэму они показались похожими на семейство кающихся пилигримов, которые, совершив длинный путь, стояли теперь у священных вод, кротко дожидаясь, пока животворные силы сотворят чудо.

– Что же там происходит? – спросил Пелхэм через несколько минут. Группа у воды по-прежнему не проявляла ни малейшего признака движения. Он заметил, что, следуя линии берега, они выстроились не полукругом, а по прямой. – Они вообще ни на что не смотрят.

Марево находилось теперь над морем всего в пятистах ярдах, закрывая контуры громадных валов. Абсолютно непроницаемая вода походила на горячую нефть, набегавшие время от времени на берег небольшие волны лениво уходили в песок, смешанный с мусором и пачками из-под сигарет, оставляя после себя маслянистые пузыри. Пиная таким образом берег, море походило на поднявшееся из глубин огромное морское животное, слепо пытающееся ухватиться за песок.

– Милдред, я на минутку схожу к воде. – Пелхэм встал. – Там что-то чудное. – он запнулся и показал на пляж по другую сторону террасы. – Погляди – еще группа. Что же это?..

И снова, не отрывая взгляда от моря, в семидесяти пяти ярдах от террасы у самой воды выстроилась вторая группа. Всего на пляже собралось уже человек двести. В полном молчании они смотрели на море прямо перед собой. Пелхэм заметил, что нервно хрустит костяшками пальцев. Обеими руками он ухватился за парапет террасы, чтобы удержаться и не пойти туда. Его останавливала лишь толчея на пляже.

На этот раз интерес толпы через несколько минут иссяк, и глухой гул голосов снова воцарился над всем и вся.

– Бог знает, что они там делают. – Милдред повернулась к группе спиной. – Вон еще одни. Наверное, ждут чего-то.

И действительно, у кромки воды выросло уже с полдюжины таких групп, стоявших почти на одинаковом – в сотню ярдов – расстоянии друг от друга. Пелхэм внимательно всматривался в дальний конец бухты, стараясь отыскать какие-нибудь признаки моторной лодки. Он поглядел на часы. Было почти три тридцать.

– Не может быть, чтобы они чего-нибудь ждали, – сказал он, пытаясь скрыть, что нервничает. Под столом его ноги беспокойно отбивали чечетку, упираясь в засыпанный песком цемент. – Единственное, чего можно ждать, – это спутник, но его все равно никто не увидит. Очевидно, что-то в воде. – при упоминании о спутнике он снова вспомнил Шеррингтона. – Милдред, ты не думаешь…

Прежде, чем он успел продолжить, сзади под странным углом, словно собираясь протиснуться к парапету, встал мужчина, вонзив в спину Пелхэма острое ребро своего стула. Пока тот пытался привести его в равновесие, Пелхэма окутал едкий запах пота и прокисшего пива. Он увидел уставившийся в одну точку остекленевший взгляд мужчины, шершавый небритый подбородок и открытый, подобно жерлу орудия, рот; все это с какой-то импульсивной жадностью было обращено к морю.

– Спутник!

Высвободившись, Пелхэм извернулся и посмотрел на небо. Оно было бледнолубое и равнодушное, без единого самолета или птицы, хотя нынче утром чайки попадались в двадцати милях от берега, словно в предчувствии шторма. Яркий свет резал глаза, и неясные светящиеся точки взмыли и судорожно заплясали по кругу на фоне неба. Однако одна из них, появившаяся, по-видимому, на западном горизонте, непрерывно двигалась вперед по краю его поля зрения, тусклым пятнышком приближаясь к нему.

Вокруг них поднимались люди – по полу заскрежетали передвигаемые стулья. С одного столика свалились несколько бутылок и разбились на цементном полу.

– Милдред!

Под ними в огромной, беспорядочной, простиравшейся, насколько хватало глаз, свалке люди медленно поднимались на ноги. Неясный шепот сменился более настойчивым и жестким звуком, эхом отдававшимся над головой с обоих концов пляжа. Казалось, весь пляж задергался и судорожно зашевелился. Лишь фигуры людей у воды оставались недвижны. Теперь они образовали вдоль берега сплошной заслон, закрыв собой море. К ним все время подходили новые и новые, и в отдельных местах друг другу в затылок стояло до десяти человек.

На террасе все тоже теперь стояли. Теснимые прибывающими, толпы людей с пляжа подавались вперед. Располагавшееся под ними семейство футов на двадцать отодвинулось к морю.

– Милдред, ты нигде не видишь Шеррингтона? – Удостоверившись по ее часам, что было ровно три тридцать, Пелхэм потянул ее за плечо, стараясь привлечь ее внимание. Жена посмотрела на него оледеневшим взглядом, с гримасой полного непонимания. – Милдред! Нужно выбраться отсюда! Шеррингтон убежден, – хрипло прокричал он, – что мы можем видеть какую-то часть инфракрасных лучей, исходящих от спутника, и лучи эти могут сложиться в такую систему, что активирует ВИПы, эти врожденные инициирующие протоколы! Паттерны, заложенные миллионы лет назад, когда вокруг Земли летали другие космические корабли. Милдред!..

Неведомая сила подняла их так, будто они превратились в беспомощные манекены, и притиснула к ограде кафетерия. Огромная толпа текла вниз, к воде, и весь пятимильный склон затопил людской поток. Все молчали с одинаково отрешенным и застывшим на лице выражением, какое бывает у людей, уходящих со стадиона после поражения любимой команды. За спиной в парке аттракционов бессмысленно крутилось чертово колесо с пустыми кабинками. Через плечо Пелхэм взглянул на площадку в полукилометре от пляжа. Среди пестрых строений все еще крутилась-вертелась пустующая карусель. Он решительно подтолкнул Милдред к парапету, помог ей соскочить на песок и попытался выбраться на набережную. Но как только они завернули за угол здания, встречный людской поток объял их и поволок назад по трещавшим под ногами транзисторам и бутылкам.

По-прежнему держась вместе, они, когда немного спал напор давившей сзади толпы, смогли нащупать землю под ногами. Вновь обретя равновесие, Пелхэм продолжал:

– …Шеррингтон считает, что кроманьонец доходил от страха до безумия, вроде гадаринских свиней, – большинство их захоронений обнаружено на берегах озер. Рефлекс может оказаться слишком силен… – тут он прервал свою речь.

Гул внезапно утих, и огромное скопище, заполонившее теперь пляж до последнего дюйма, безмолвно стояло, обратив лицо к морю. Пелхэм тоже повернулся к морю, где туманное марево уже всего в пятидесяти футах от берега огромными клубами надвигалось на них. Слегка склонив головы набок, передовая линия толпы безучастно взирала на высоко вздымавшиеся валы. От поверхности воды шло яркое, пульсирующее, призрачное сияние огромного накала, и по сравнению с ним воздух на пляже казался серым. Неподвижные фигуры людей в этом странном фильтре напоминали надгробные статуи.

Наискось от Пелхэма, ярдах в двадцати впереди, стоял высокий человек с мирным, задумчивым выражением лица – борода и высоко подстриженные виски безошибочно указывали, кто он такой.

– Шеррингтон! – закричал было Пелхэм. Он невольно посмотрел при этом на небо и почувствовал, как светящаяся точка обожгла ему сетчатку.

На увеселительной площадке позади них в пустом воздухе кружила музыка.

Это было последнее, что он успел почувствовать, потому что в следующий миг толпа, охваченная единым порывом, снесла его и поволокла за собой в морскую пучину.

1962

The Reptile Enclosure (альтернативное название The Sherrington Theory). Первая публикация в журнале Amazing, март 1963.

Проблема возврата

Перевод Г. Соловьевой

Они весь день шли вверх по течению, иногда останавливаясь, чтобы поднять и очистить от намотавшихся водорослей винт – и к трем часам покрыли примерно семьдесят пять миль. В пятидесяти ярдах по сторонам патрульного катера высокой стеной поднимались джунгли – mato grosso Амазонки, протянувшиеся от Кампос Бурос до дельты Ориноко. Телеграфная контора Трес Буритис, от которой они начали путь в восемь утра, осталась далеко позади, но река не становилась ýже, а течение – слабее. Неизменный сумрачный лес укрывал воду у берегов черным бархатным покрывалом. Временами попадались разливы, где вода стояла почти неподвижно, а медлительная маслянистая рябь, тревожившая поверхность, превращала ее в отяжелевшее отражение далекого, таинственного неба с островками бальзовых стволов, разбитых многослойной дымкой на дрейфующий сказочный архипелаг. Потом русло снова сужалось, и катер окутывала прохладная темнота джунглей.

Первые несколько часов Коннолли провел у борта вместе с капитаном Перейрой, но скользящие мимо бесконечные зеленые берега скоро ему наскучили, и с полудня он сидел в рубке, притворяясь, что изучает схему траектории. Время здесь тянулось, пожалуй, еще медленнее, зато было прохладнее и не так уныло. Жужжа, крутился вентилятор, потрескивал водорез, шептали струи у гладких бортов, и все это успокаивало головную боль от тепловатого пива, выпитого за компанию с Перейрой после завтрака.

Первая встреча с джунглями разочаровала Коннолли. До сих пор его опыт ограничивался работами на озере Маракайбо, где от леса остались лишь деревянные скелеты нефтяных вышек, торчащие над водой. Фауну заменяли ржавые корпуса судов, тяжелые драги и понтоны. В амазонских лесах он надеялся увидеть все разнообразие и богатство природы, а нашел только заросшее, нетронутое болото, скорее мертвое, чем живое, – образчик бесхозяйственности в континентальном масштабе. Трудно было определить границы реки, разве что гниющие стволы складывались в подобие набережной, но строгих берегов не было: на сотни ярдов мелководье сливалось с подлеском, заливая и без того утопающие в сырости заросли.

Коннолли попытался высказать свое разочарование Перейре, который сидел под палубным навесом и хладнокровно покуривал сигару – отчасти в отместку за вежливое презрение к себе и своей миссии. Не только Перейра, но и другие знакомые Коннолли по Венесуэле и Бразилии служащие «Миссии защиты туземцев» считали джунгли со всеми их тайнами своей вотчиной и не собирались делиться с румяными пришельцами в отглаженных мундирах. На капитана Перейру не произвели впечатления ни шевроны с орбитальным значком ООН на плечах Коннолли, ни спущенная с верхов просьба о содействии, телеграфированная бразильской миссией три недели назад. Очевидно, офисы столичных небоскребов были так же далеки от Перейры, как Нью-Йорк, Лондон и Вавилон.

Внешне капитан проявлял готовность помочь: присмотрел за командой, грузившей снаряжение, проверил его «Смит-Вессон», поменял пару негодных противомоскитных сапог. Пока Коннолли не надоело, он дружелюбно поддерживал беседу, указывал на особенности местности и называл необычных птиц и ящериц, сидевших на ветвях над водой.

Однако его равнодушие к настоящей цели миссии – капитан едва кивнул, выслушав объяснения Коннолли, – скоро стало бросаться в глаза. Это безразличие раздражало: как будто Перейра только и делает, что катает по реке следователей ООН, разыскивающих пропавшие космические капсулы, как прочих туристов в поисках легендарного Эльдорадо. Мало того, такое поведение наводило на мысль, что Коннолли и сотни других поисковиков на материке зря стараются. Что ни говори, намекал Перейра, с возвращения космического корабля «Голиаф 7» минуло пять лет и продолжать поиски в гуще южноамериканских лесов попросту неприлично, отдает некрофилией. У пилота не было ни малейших шансов выжить, так что его следовало бы почтительно забыть, поставив памятник у какого-нибудь вокзала или аэропорта и доверив его голубям.

Коннолли охотно объяснил бы причины столь упорных поисков, среди которых моральные соображения перевешивали даже политические и технические. Он бы напомнил, что пропавший астронавт, полковник Фрэнсис Спендер, взяв на себя огромный риск полета на Луну и обратно, заслужил, чтобы для его спасения сделали все возможное. Он бы сказал Перейре, что успешная высадка на Луне после полудюжины неудачных попыток – по меньшей мере трое неудачливых пилотов и теперь вращались вокруг Луны на мертвых кораблях – стала кульминацией вековых стремлений человечества, причиной глубочайших психологических перемен, а потерянный после возвращения астронавт нанесет людям неизлечимую травму вины и беспомощности. Если море было символом бессознательного, то не был ли космос образом необузданного времени, а его недоступность – знаком трагического изгнания на одну из окраин вечности, символом смерти в жизни?..

Только капитана Перейру все это не интересовало. Невозмутимо вдыхая пряный аромат сигары, он озирал с борта проплывавшие мимо гнилые болота.

Незадолго до полудня, когда катер прошел около сорока миль, Коннолли указал капитану на остатки бамбукового причала, приподнятого над берегом на столбиках. От него в мангровые заросли тянулся подвесной мостик на потрепанных канатах, а сквозь прореху в зарослях виднелась поляна с заброшенными глинобитными хижинами, похожими в солнечном свете на осевшие кучки навоза.

– Это их лагерь?

Перейра покачал головой.

– Племя эспирро в близком родстве с намбикварами. Три года назад кто-то из них занес с телеграфной станции грипп, началась эпидемия, которая перешла в легочную форму, и триста индейцев вымерли за сорок восемь часов. Община распалась, выжили всего пятнадцать мужчин с семьями. Очень жаль.

Они подошли к мосткам и стояли рядом с высоким рулевым-негром, пока двое из команды укладывали секции проволочной сетки в клетку над палубой. Перейра в бинокль рассматривал реку впереди.

– С тех пор как эспирро покинули эти места, намбы хозяйничают и здесь. Мы их, конечно, не увидим, но убедиться не помешает…

– Вы хотите сказать, индейцы нам враждебны? – спросил Коннолли.

– Они бы так не сказали. Но между собой у них постоянная вражда и стычки, так что здесь, вдали от поселений, можно нечаянно угодить под удар. В селениях опасаться нечего – там установилось подобие равновесия. Хотя осторожность не помешает. Сами увидите, они нервные как птицы.

– Как же Райкер сумел с ними поладить? Он ведь не один год здесь провел?

– Двенадцать лет. – Перейра присел на планшир и сдвинул фуражку на затылок. – Райкер – особый случай. Темперамент у него довольно взрывной – хочу вас предупредить, обращайтесь с ним осторожнее. Ему недолго заварить кашу… Но Райкер сумел приобрести положение в племени, вроде третейского судьи в вопросах межплеменной мести. Как он этого добился, до сих пор не знаю: для индейцев такое отношение к белым – редкость. Впрочем, нам это на пользу, мы, может быть, даже учредим здесь миссию. Хотя это почти невозможно: однажды пытались, так индейцы просто взяли и переселились на пятьсот миль от нас.

Коннолли снова взглянул на ветхий причал, уже скрывавшийся за излучиной и почти неотличимый от столь же безрадостных и убогих джунглей.

– Чем же Райкер здесь занимается?

В Бразилии Коннолли немного рассказывали об этом странном персонаже, журналисте и авантюристе, самозваном гражданине мира, который после сорока лет прозябания среди позолоченных божков цивилизации вдруг скрылся в дебрях Амазонки, где поселился с одним из туземных племен. Современные гогены – большей частью невротики или разуверившиеся в себе люди, но Райкер, похоже, был из настоящих. Последний представитель рода истинных индивидуалистов, презирающих регламентированную и разгороженную колючей проволокой жизнь двадцатого века. Однако избранный им рай выглядит вблизи довольно обшарпанным и убогим, отметил Коннолли. Впрочем, лишь бы этот человек сумел навербовать индейцев на несколько поисковых отрядов, а большего от него не требуется.

– Не понимаю, почему Райкер выбрал бассейн Амазонки. Тихоокеанское побережье – да, но здешние индейцы, как я вижу и вы подтверждаете – болезненное и жалкое племя, едва ли достойное звания благородных дикарей.

Капитан Перейра, уставившись на маслянистую воду, пожал плечами. Тень от проволочных сеток разрисовала его пухлое желтоватое лицо. Застенчиво рыгнув, он поправил портупею.

– Насчет Тихоокеанского побережья не знаю, но догадываюсь, что и его приукрашивают. Да и Райкер сюда не видами любоваться приехал. Индейцы же, верно, болезненные и довольно жалкие. Возможно, лет через пятьдесят они окончательно вымрут. Но пока живы, они все же ведут вольную, естественную жизнь, для которой все мы, по большому счету, созданы. Жизнь эта невероятно трудна, а они выживают. – Капитан хитро улыбнулся Коннолли. – Непременно обсудите это с Райкером.

Они помолчали, сидя у борта и глядя, как разворачивается впереди река. Изнемогающие деревья теснились по берегам, умирающие испускали дух среди живых, расталкивали друг друга, словно в последнем отчаянном рыке к патрульному катеру с его пассажирами. Следующие полчаса, пока не вскрыли упаковку с завтраком, Коннолли высматривал среди крон мятую ткань гигантского парашюта, который должен был доставить капсулу на землю. Прочная материя не гниет и должна быть заметна, как огромная птица над крышей листвы. Однако после пива он почувствовал себя усталым и спустился в каюту.

Два стальных ящика с поисковым оборудованием задвинули под штурманский столик. Коннолли их выдвинул и убедился, что влагопрочная упаковка не повреждена. На визуальный поиск он почти не надеялся, но если капсула уцелела, у нее должны действовать радар и радиомаяк, передающие, правда, всего на двадцать миль, но вполне распознаваемые вблизи. Однако всю северную половину Южной Америки прочесали с воздуха, так что вряд ли маяки еще действовали. Исчезновение капсулы доказывало, что она получила по меньшей мере легкие повреждения, и за прошедшее время влажный воздух должен был разъесть батареи.

В последнее время в космическом департаменте ООН стали поговаривать, что полковник Спендер ошибся на входе в атмосферу, и капсула испарилась при падении, но Коннолли подозревал, что эти разговоры ведутся, чтобы умиротворить общественное мнение и подготовить его к возобновлению космической программы. Прочесанное драгами озеро Маракайбо, как и его присутствие на этом катере, доказывало: в департаменте еще верят, что полковник Спендер жив или хотя бы пережил посадку. Предпосадочный виток орбиты должен был нацелить его в пятисотмильную зону восточнее Тринидада, но последняя радиограмма перед тем, как ионизация частиц вокруг капсулы прервала связь, указывала, что аппарат не дотянул до расчетной точки и должен спуститься где-то в материковой части Южной Америки, на линии от Маракайбо до Бразилии.

На трапе прозвучали шаги, в рубку спустился капитан Перейра. Бросив фуражку на штурманский столик, он сел спиной к вентилятору – так, что струя обдувала поредевшие волосы и доносила до Коннолли неаппетитный аромат чеснока и дешевой помады.

– Вы разумный человек, лейтенант. Только сумасшедший стал бы торчать на палубе. Однако… – капитан указал на бледное лицо и руки Коннолли, отпечаток долгой нью-йоркской зимы, – жаль, что вы отказываетесь от солнечной ванны. Столичная бледность индейцам в диковинку.

Он добродушно улыбнулся, показав желтоватые зубы, рядом с которыми его оливковая кожа казалась еще темнее.

– Очень может быть, что до вас им не приходилось видеть настоящих белых.

– А Райкер? Он ведь белый?

– Теперь – чернее черного. Не отличишь от индейца, если бы не рост – в нем семь футов.

Капитан наклонился к стоявшим на другом конце скамьи коробкам, порылся в них. Внутри обнаружилась странная коллекция: клубки пряжи и непряденого хлопка, комки воска и смолы, паста из семян уруку и бисер.

– Это убедит их в вашей благожелательности.

Коннолли смотрел, как капитан собирает коробки.

– На сколько поисковых партий здесь хватит? Мне на подарки выделили пятьдесят долларов.

– Это хорошо, – деловито кивнул Перейра. – Купим еще пива. Не подумайте чего, лейтенант, просто эти люди не продаются. Придется вам положиться на их добрую волю, а этот хлам – только чтобы привести их в подходящее расположение духа для разговора.

Коннолли коварно усмехнулся.

– Мне главное их расшевелить и выгнать в лес. Как вы будете организовывать поиск?

– Да уже искали.

– Что? – подался к нему Коннолли. – Как? Почему они не дождались… – Он оглянулся на тяжелые ящики с оборудованием. – Они же не знали, как…

Перейра остановил его, подняв руку.

– Успокойтесь, мой дорогой лейтенант, я выразился фигурально. Как вы не понимаете: это кочевой народ, они всю жизнь в движении. За пять лет индейцы по сто раз исходили каждый квадратный фут леса. Нет смысла их снова туда посылать. У вас одна надежда – если они что-то видели, и их удастся разговорить.

Пока Перейра разворачивал следующий пакет, Коннолли обдумывал сказанное.

– Хорошо, но я, может быть, захочу сделать несколько разведочных выходов. Не сидеть же мне на месте три дня.

– Естественно. Не волнуйтесь, лейтенант. Если ваш астронавт сел в пределах пятисот миль отсюда, они об этом знают.

Развернув пакет, он извлек миниатюрный тиковый футляр. Передняя панель откидывалась, открывая циферблат больших настольных часов из бронзового сплава с золоченым куполом колокольчика над готическими стрелками и цифрами. Капитан сверил их с наручными часами.

– Хороши, идут безупречно, ни на секунду на отстали за сорок восемь часов. Райкер запишет нас в белую книгу.

– Ради бога, зачем ему часы? – покачал головой Коннолли. – Я думал, он оставил все это в прошлом.

Перейра закрыл циферблат.

– А, да ведь от чего бы мы ни бежали, всегда уносим с собой воспоминания. Райкер коллекционирует часы, это я уже третьи для него покупаю. Бог знает, что он с ними делает.

Катер изменил курс и по широкой дуге развернулся поперек течения. Струи журчали и лепетали у борта. Мужчины вышли на палубу, где рулевой убирал часть сеток, освобождая себе вид на реку. Двое матросов вылезли из люка и встали на носу и на корме с причальными крючьями наготове.

Катер достиг широкой излучины, где поток выходил из берегов, разливаясь на полосе илистых отмелей двухсот, а то и трехсот ярдов в ширину. Вода на них стояла почти неподвижно, просачиваясь за обозначенные деревьями края, так что взгляд с трудом находил вход и выход русла. Во внутреннем изгибе излучины, где был единственный участок твердой земли, на низком свайном помосте выстроили несколько хижин. Лес с обеих сторон протягивал к ним узкие языки, но дальняя от реки сторона была расчищена под селение – кампонг. По его дальнему краю тянулись домики кладовых, полуразвалившиеся шалаши и завалы сухих пальм.

Все выглядело заброшенным, но, когда катер, выбивая из стеклянной глади султан белых брызг, подошел ближе, в тени завивших помост лиан появились индейцы и с каменными лицами уставились на пришельцев. Коннолли ожидал увидеть высоких плечистых воинов с белыми шрамами на груди и плечах, но эти индейцы выглядели мелкими вырожденцами, низколобыми и плоскоголовыми, явно недоедающими. Они созерцали гостей с угрюмой настороженностью, как у забившейся в канаву бродячей собаки.

Перейра, прикрыв глаза от солнца – они пересекали солнечную дорожку на воде, – шарил взглядом по убогим бунгало из плетеного ротанга на дальнем конце помоста.

– Райкера что-то не видно. Спит или пьян? – Капитан заметил отвращение на лице Коннолли. – Да уж, неприглядное местечко.

Волна от движения катера плеснула в сальные бамбуковые сваи и подняла тем самым порыв зловония. Коннолли оглянулся на открытое зеркало разлива, на котором таял след их долгого пути к этому убогому селению. В вязкой бурой воде терялась последняя нить, связывавшая его с порядком и здравомыслием цивилизации. Странный, мертвенный дух запустения навис над этой лагуной и угрожал без явных признаков враждебности – словно вся грубая жестокость амазонских джунглей сошлась здесь в неустойчивом равновесии, нарушив которое пришелец спустил бы с цепи страшные силы. Вдали, выше по течению, огромные мертвые стволы кренились в застывшем воздухе, и дымка погружала джунгли в беспокойную полуденную неподвижность.