Эффект пустого экрана

Кертис собирает их после завтрака в большом зале — том самом, где висят картины маслом. Он говорит: «Сегодня мы начнём второй этап. Первый этап был — научиться скучать. Теперь вы будете учиться видеть». Кто-то из младших детей поднимает руку: «А разве мы не видим? У нас есть глаза». Кертис усмехается. «Глаза есть. Но вы смотрели на экраны так долго, что разучились смотреть на мир. Экран — это плоскость. Мир — это глубина. Глаза, которые привыкли к плоскости, не различают глубину. Они видят только поверхность. Вы будете учиться смотреть сквозь».

Их выводят во двор. День серый, ветреный, облака висят низко и тяжело, как мокрое бельё. Кертис раздаёт блокноты и карандаши — настоящие, деревянные, которые надо точить специальным ножом. Майк держит карандаш в руке и вспоминает, что в школе у них были стилусы, которыми водили по экрану планшета. Стилус не оставлял следа на бумаге, потому что бумаги не было. Теперь бумага есть, и она пахнет деревом и клеем.

«Задание, — говорит Кертис. — Выберите один объект. Всё равно какой — дерево, камень, забор, облако. Смотрите на него один час. В конце часа запишите всё, что увидели. Не то, что вы подумали об объекте. То, что вы увидели».

Дети расходятся по двору. Майк выбирает дерево — старый дуб, который растёт у забора интерната. Дуб толстый, морщинистый, с голыми ветками, потому что зима. Майк садится на холодную землю и начинает смотреть.

Первые десять минут — пытка. Мозг орёт, требует стимуляции, требует смены картинки. Майк чувствует физическую боль где-то в основании черепа, как будто кто-то сверлит кость. Руки трясутся, хочется вскочить, побежать, сделать хоть что-нибудь. Но он сидит и смотрит на дуб. Дуб не меняется. Дуб просто стоит.

Через двадцать минут что-то происходит. Майк замечает кору. Она не просто коричневая. Она состоит из множества цветов — серого, чёрного, зеленоватого, ржавого. В трещинах коры живёт мох — крошечный, бархатный, как зелёная пыль. Майк подходит ближе и видит, что по коре ползёт муравей. Муравей несёт что-то — крошку хлеба с завтрака, наверное. Майк смотрит на муравья и вдруг понимает: у муравья есть жизнь. Не просто факт существования, а целая жизнь — маршруты, обязанности, голод, страх, цель. Раньше Майк не думал о муравьях. Муравьи были частью фона, как реклама в приложении — ты её видишь, но не замечаешь.

Через сорок минут он видит ветер. Не сам ветер, конечно, — ветер невидим. Но он видит, как ветер трогает ветки дуба, и в этом прикосновении есть ритм, музыка, почти голос. Дуб скрипит, и скрип этот не хаотичный, а упорядоченный — он состоит из нот, длинных и коротких, и если слушать долго, они складываются во что-то похожее на мелодию. Майк закрывает глаза и слушает дуб. Дуб поёт — низко, медленно, на языке, который старше человеческой речи.

Через час он записывает в блокноте: «Дуб живой. Он дышит. Он двигается, просто очень медленно. В его коре живут муравьи. В его ветках поёт ветер. Я никогда не видел дерева раньше».

Рей выбирает облако. Она лежит на спине прямо на мёрзлой траве и смотрит вверх, пока шея не затекает. В своём блокноте она пишет: «Облако — это вода. Я знала это из учебников, но я никогда не видела, что облако — это вода. Оно меняется каждую секунду. Оно умирает и рождается одновременно. Оно похоже на мысли, которые не успеваешь додумать».

Лука выбирает забор. Старый деревянный забор, краска облупилась, доски рассохлись. Он пишет: «Забор сгнил. Но в гнилых досках что-то живёт — жуки или грибы. Смерть забора — это жизнь для кого-то ещё. Это честно».

Вечером они сидят в комнате и читают друг другу свои записи. Бумага шуршит. Слова звучат странно, потому что их произносят вслух, а не печатают и отправляют в чат. Звук голоса в пустой комнате без эха экранов — это тоже новое ощущение. Майк читает про дуб и чувствует, как горло сжимается. Он не плачет — он давно не плакал, с похорон бабушки, да и то не по-настоящему. Но что-то внутри сдвигается всё сильнее, камень трескается дальше, и в трещину просачивается свет.

Ночью они снова видят общий сон. Теперь он подробнее, резче, как будто кто-то настроил резкость в объективе. Они стоят на берегу моря — все вместе, человек двадцать из интерната. Море серое, холодное, но не враждебное. Волны накатывают на песок и отступают, оставляя пену и мокрые камни. На горизонте что-то есть — какая-то тёмная масса, не то остров, не то облако. Рей говорит во сне: «Это будущее». И все просыпаются одновременно.

Утром Кертис просит их рассказать сны. Он сидит за столом с бумажным блокнотом и записывает каждое слово. Когда Майк описывает тёмную массу на горизонте, Кертис останавливается и смотрит на него долгим взглядом. «Вы все видели одно и то же?» — спрашивает он. Дети кивают. Кертис откладывает карандаш и молчит. Потом говорит: «Раньше для такого требовались годы тренировки. У монахов в горах. У шаманов в тундре. У вас — пять дней».

Он не говорит «это хорошо» или «это плохо». Он просто констатирует факт. Но Майк слышит в его голосе что-то похожее на страх. Не страх перед детьми. Страх перед тем, что дети могут.

Днём они учатся слушать тишину — снова. Но теперь Кертис усложняет задание. «Сегодня мы будем слушать не просто тишину. Сегодня мы будем слушать тишину друг друга». Он расставляет стулья по кругу и сажает детей лицом друг к другу. «Смотрите на человека напротив. Не отводите взгляд. Дышите. Слушайте его тишину».

Майк садится напротив Рей. Она смотрит на него своими серыми глазами — спокойно, прямо, без защиты. Майку хочется отвести взгляд, но он держит. Сначала он видит просто девочку — короткие волосы, острые скулы, шрамы на запястьях, которые она больше не прячет. Потом он начинает видеть что-то ещё. Не ауру, не свечение — просто слои. Как будто Рей состоит из нескольких прозрачных пластин, наложенных друг на друга. Верхняя пластина — та, что говорит, смеётся, ест кашу. Под ней — другая, испуганная, та, что пыталась вскрыть вены. Под ней — третья, совсем юная, та, что когда-то верила, что мир добрый. И под всем этим — четвёртая, самая глубокая, древняя, не имеющая возраста. Она смотрит на Майка из глубины Рей, и Майк понимает, что эта четвёртая Рей знает его. Знала всегда. Знала до того, как они встретились в автобусе, до того, как они родились, до того, как появились экраны.

Он открывает рот, чтобы сказать что-то, но Рей качает головой: не надо. Она тоже видит его слои. Она видит его насквозь. Это страшно и одновременно облегчение — как будто ты всю жизнь носил тяжёлую одежду, а теперь кто-то разрешил её снять.

После упражнения Кертис говорит: «То, что вы видите друг в друге, — это не галлюцинации. Это реальность, которую экраны отфильтровывали. Человек — не аватар. Человек — не фотография. Человек — глубина. Экраны показывают только поверхность. Вы привыкли судить по поверхности. Теперь вы учитесь видеть настоящее».

Лука спрашивает: «А почему экраны вообще появились, если они всё портят?»

Кертис долго молчит. Потом говорит: «Экраны появились не чтобы портить. Они появились чтобы защитить». «От чего?» — спрашивает Майк. Кертис смотрит на него, и Майк видит, что у Кертиса тоже есть слои. Верхний слой — спокойный воспитатель. Под ним — усталый человек, который давно не спит. Под ним — кто-то, кто знает больше, чем говорит.

«От коллективного сна», — отвечает Кертис. «Человечество всегда видело общие сны. Так работало наше сознание до изобретения письменности, до религий, до науки. Мы были единым организмом, который спит и видит будущее. Но потом что-то случилось. Сны стали кошмарами. Люди начали сходить с ума от того, что видели. И тогда появились первые экраны — не такие, как сейчас, примитивные: витражи в соборах, цветные стёкла, которые рассеивали свет. Потом книги. Потом кино. Потом телефоны. Каждое изобретение делало одно и то же: оно блокировало коллективный сон. Оно давало человеку индивидуальную картинку, чтобы он не видел общей. Экраны — это обезболивающее. Акт о цифровой чистоте — это отмена обезболивающего. Мы хотели посмотреть, что будет, если человечество снова начнёт видеть общие сны. Теперь мы смотрим».

В комнате тихо. Слышно, как за окном дуб скрипит на ветру. Слышно, как в коридоре чьи-то шаги — размеренные, спокойные, несущие новую порцию тишины.

«Это опасно?» — спрашивает Рей. «Да», — говорит Кертис. «Но не так опасно, как никогда не просыпаться».

На следующий день приходит первое письмо из внешнего мира. Почтальон — настоящий почтальон на велосипеде, как в старых фильмах — привозит мешок писем. Дети сидят в столовой и ждут, когда назовут их имена. Некоторые получают по нескольку писем, некоторые — ни одного. Майку приходит одно. От мамы.

Он открывает конверт. Бумага внутри мятая, с масляными пятнами. Почерк у мамы ещё хуже, чем у папы — буквы прыгают, как будто она писала в темноте или в слезах. Майк читает:

«Майк, я не знаю, как писать письма. Я забыла. Я пыталась вспомнить, но в голове только текст из мессенджеров — короткий, рубленый, без знаков препинания. Я сижу с этой бумагой третий день. Твой отец говорит, что нужно писать от руки, потому что по-другому сейчас нельзя. Я ему верю, но рука устаёт. Ты знаешь, что мы не включали телевизор даже до Акта? Мы просто сидели каждый со своим телефоном и смотрели разное. Ты смотрел своё, я своё, папа своё. Мы были в одной комнате и в разных мирах. Теперь мы в одной комнате и в одном мире, и это страшно. Мы не знаем, о чём говорить. Мы сидим и молчим, и я смотрю на твоего отца и понимаю, что забыла цвет его глаз. У него серые глаза. Я забыла. Что ещё я забыла? Я хочу, чтобы ты вернулся. Я хочу, чтобы ты никогда не возвращался, если там лучше. Я не знаю, чего я хочу. Мама».

Майк складывает письмо и кладёт его в карман куртки, рядом с папиным. Два письма — две жизни, которые он не знал. Мама забыла цвет глаз отца. Майк не помнит, когда в последний раз смотрел в глаза кому-либо до интерната. Наверное, никогда. Он помнит аватарки, фотографии, стикеры. Но не глаза.

Он выходит во двор и садится под дубом. Дуб скрипит, и Майк слушает его песню. К нему подходит Рей. Она не спрашивает, что в письме. Она просто садится рядом и берёт его за руку. Они сидят вдвоём под зимним деревом, и Майк чувствует, как тепло её ладони проникает сквозь его холодные пальцы, сквозь кожу, сквозь слои. Это не экранное тепло. Это живое.

Вечером Кертис объявляет: «Завтра вы встретитесь с теми, кто не попал в интернат. Волонтёры из ближайшего города. Они живут без экранов уже неделю, сами, без подготовки. Посмотрите на них и скажите, кого вы видите».

Волонтёры приезжают утром на старом автобусе. Их человек тридцать — взрослые, подростки, даже один старик с палкой. Они выходят из автобуса и озираются, как звери, которых выпустили из клетки. У них дёргаются руки. У них бегают глаза. Они говорят громко и слишком быстро, как будто боятся, что тишина их убьёт.

Майк смотрит на них и видит то, чего не видел в детях из интерната. У волонтёров нет глубины. Точнее, глубина есть, но она закрыта — запечатана, как банка с крышкой. Майк пытается смотреть сквозь, как учил Кертис, но упирается в невидимую стену. Эти люди всё ещё внутри экранов, даже когда экранов нет. Их сознание продолжает прокручивать ленту, которую больше некуда выкладывать. Они говорят о том, что «скоро всё это закончится и мы вернёмся к нормальной жизни». Они спрашивают, есть ли здесь Wi-Fi — просто на всякий случай, просто чтобы знать.

Майк знакомится с парнем по имени Том. Тому семнадцать. У него дорогая куртка и пустые глаза. Он говорит: «Я тут подумал: это же эксперимент, да? Они изучают, как мы будем без экранов. А потом напишут статью и всё вернут. Я хочу стать частью исследования. Может, заплатят». Майк слушает его и понимает: Том не видит снов. Том не слышит тишину. Том просто ждёт, когда снова включат экраны, чтобы продолжить жить.

«Что ты делал всю неделю?» — спрашивает Майк. «Спал, — говорит Том. — Много спал. И ходил по комнате. Пытался вспомнить, чем занимался до того, как у меня появился первый телефон. Но я не помню. Мне было четыре года, когда мне подарили планшет. До планшета ничего нет». Он смеётся, но смех получается ломкий, как сухая ветка.

Ночью после отъезда волонтёров Майк лежит без сна и думает о Томе. Том — это то, чем Майк мог бы стать, если бы не интернат. Том — это то, чем он был ещё неделю назад. Человек без прошлого, человек без глубины, человек-аватар. Майк вспоминает, как сам смеялся над уведомлением об Акте. Как думал, что умрёт без телефона. Прошла всего неделя, а теперь он не может представить, как жил с телефоном. Как дышал этим воздухом — спёртым, нагретым, лишённым запаха неба.

Он засыпает и видит сон. Теперь он стоит на берегу моря, и тёмная масса на горизонте приблизилась. Теперь видно, что это не облако. Это волна. Гигантская волна, выше гор, выше неба, и она движется к берегу. Майк стоит и смотрит на неё. Ему не страшно. Рядом стоят Рей и Лука и все остальные, и они тоже не боятся. Волна накрывает их, но не убивает. Она проходит сквозь них, как вода сквозь пальцы, и отступает, оставляя на песке что-то новое — не предмет, не знак, а знание. Знание того, что будет.

Утром Майк просыпается и знает: экраны не включат через десять лет. Их не включат никогда. Потому что к тому времени те, кто видит сны, изменят мир так сильно, что экраны станут не нужны. Или потому что человечество вымрет, разорванное между теми, кто проснулся, и теми, кто спит.

Он не знает, какой вариант лучше. Но он знает, что выбор уже сделан — не им, а тем присутствием в воздухе, тем голосом в тишине, той волной в коллективном сне. Он просыпается окончательно и видит, что Лука сидит на подоконнике, как обычно, и смотрит на звёзды. Но сегодня на подоконнике сидит не только Лука. Рядом с ним, отражаясь в стекле, мерцает что-то прозрачное, почти невидимое — то самое присутствие из ночи. Оно приняло форму, и форма эта напоминает человека. Но не совсем человека — скорее, идею человека, чертёж, по которому люди были созданы когда-то, до экранов, до письменности, до слов.

«Ты его видишь?» — спрашивает Лука. «Вижу», — говорит Майк. «Он говорит, что это только начало». «Я знаю», — говорит Майк. «Он говорит, что будет больно». «Я знаю».

Присутствие поворачивается к ним — медленно, как будто движется сквозь воду. У него нет лица, но Майк чувствует, что оно улыбается. Не радостно. Печально и ободряюще одновременно. Как бабушка, когда говорила про кофе и небо.

Майк вспоминает кофе. Он не пил кофе с тех пор, как приехал в интернат, — здесь дают только травяной чай. Но он вдруг чувствует запах. Тонкий, горьковатый, глубокий. Запах заполняет комнату, проникает в лёгкие, в кровь, в память. Это запах бабушкиной кухни, запах утра, которого он никогда не видел, потому что утром всегда смотрел в телефон. Это запах неба.

Он садится на кровати и смотрит на присутствие. Присутствие смотрит на него. Между ними — воздух, наполненный запахом кофе и тишиной. И Майк понимает, что третий этап обучения уже начался. Он начался не по расписанию Кертиса, а по своему собственному расписанию. И он будет сложнее, чем скука. И сложнее, чем видение.

Он будет про выбор.

Где-то вдалеке, в городе, который остался за полями, мама просыпается и чувствует тот же запах. Она открывает глаза и видит, что папа смотрит на неё — впервые за много лет он смотрит на неё, а не в телефон, которого больше нет. Она видит цвет его глаз. Серые. Как она могла забыть?

Где-то ещё дальше, в столице, люди в серых костюмах сидят в кабинете без окон и смотрят на бумажные графики. Графики показывают, что эксперимент выходит из-под контроля. Они не планировали, что коллективные сны начнутся так быстро. Они думали — годы, может быть, десятилетие. Они ошиблись. Они всегда ошибаются, когда дело касается того, что не укладывается в экран.

А в интернате, в комнате на втором этаже, двое мальчиков и прозрачное присутствие смотрят друг на друга в предрассветной тишине. И где-то в глубине Майка четвёртый слой — самый древний, самый настоящий — произносит слова, которые он пока не может услышать сознанием, но которые уже отпечатываются в коллективном сне:

«Добро пожаловать обратно».

Глава 3

На десятый день Майк перестаёт считать дни.

Это происходит не специально. Просто утром он просыпается и понимает, что не помнит, какое сегодня число. Раньше число всегда было перед глазами — на экране блокировки, в углу приложения, в уведомлении. Число было важно. Число определяло, когда дедлайны, когда выход новых серий, когда дни рождения людей, с которыми он никогда не говорил. Теперь числа нет. Есть свет за окном — серый, но другой серый, чем вчера. Есть тишина — густая, но другой густоты.

Он садится на кровати и видит, что Лука уже встал. Лука стоит у окна и держит в руке что-то маленькое, блестящее. Осколок телефона — того самого, который он разбил камнем в первую неделю. Майк думал, что Лука выбросил осколки, но Лука сохранил один. Он держит его на ладони и смотрит, как свет играет на треснувшем стекле.

— Я не скучаю по нему, — говорит Лука. — Я скучаю по тому, кем я был, когда он работал.

— Кем ты был?

— Никем. В этом и дело. Быть никем легко. У ника нет обязанностей. Ник не должен видеть сны и чувствовать запахи, которых нет.

Майк кивает. Он понимает. Быть никем — это свобода, которую давали экраны. Ты не отвечаешь за реальность. Ты не чувствуешь чужую боль. Ты не знаешь, что будет завтра. Экран — как тёплая вода в ванне: можно лежать часами, пока кожа не сморщится, и не думать о том, что вода остывает.

— Что ты будешь с ним делать? — спрашивает Майк, глядя на осколок.

Лука открывает окно. Морозный воздух врывается в комнату, и Майк чувствует запах — не кофе, не неба, а чего-то другого: мокрой земли, хотя земля мёрзлая, и дыма откуда-то издалека. Лука размахивается и выбрасывает осколок в поле. Осколок летит недолго и падает в серую траву. Лука закрывает окно.

— Теперь его нет, — говорит он. — Совсем.

Это неправда. Осколок всё ещё лежит в траве, и если сильно захотеть, его можно найти. Но они оба знают, что Лука имеет в виду. Он выбросил не осколок. Он выбросил возможность вернуться.

Завтрак в столовой. Каша теперь другая — овсяная, с кусочками яблок. Майк ест медленно, чувствуя текстуру на языке: мягкое, твёрдое, сладкое, пресное. Он смотрит на Рей, которая сидит напротив. Она тоже ест медленно. Между ними теперь есть связь — невидимая нить, которая натягивается, когда они смотрят друг на друга. Майк не знает, как это работает. Он знает только, что если сосредоточиться, можно почувствовать вкус яблока у неё во рту. Не представить, а именно почувствовать — как будто их нервные системы начали сливаться.

После завтрака Кертис не приходит. Вместо него приходит женщина — высокая, с седыми волосами, собранными в тугой узел. У неё лицо человека, который много видел и мало говорил. Она представляется: доктор Ханна. Невролог, психиатр, специалист по коллективным психозам. Она говорит, что будет вести наблюдение за их состоянием.

— Вы уникальная группа, — говорит она. — Обычно для формирования коллективного зрительного опыта требуются месяцы сенсорной депривации. У вас это заняло десять дней. Мы пытаемся понять, почему.

— Может, мы просто долго были в отключке, — говорит кто-то из старших. — Как в коме. А теперь проснулись.

Доктор Ханна записывает это в блокнот. Она всегда записывает. Майк замечает, что она никогда не смотрит в глаза. Она смотрит на лоб, на переносицу, на точку над плечом. Как все люди из внешнего мира. Она боится прямого взгляда.

— Расскажите мне о своих снах, — просит она.

Дети рассказывают. Про море, про волну, про тёмную массу на горизонте. Про полёт над землёй. Про голос, который говорит без слов. Доктор Ханна пишет и пишет, и карандаш скрипит, как мышь за стеной.

— Вы понимаете, что то, что вы описываете, не является нормальным сном? — спрашивает она. — Сон — это хаотичная активность мозга. Бессвязные образы. Ваши сны слишком структурированы. Слишком последовательны. Это больше похоже на... — она замолкает, подбирая слово. — На трансляцию.

— Трансляцию чего? — спрашивает Майк.

— Мы не знаем. Возможно, ваши мозги нашли способ синхронизироваться без внешнего сигнала. Возможно, вы создаёте общую реальность, чтобы заполнить пустоту, оставленную экранами. Или... — она снова замолкает. — Или вы принимаете сигнал извне.

— Откуда извне?

Доктор Ханна смотрит в свой блокнот. Она не отвечает. Но Майк уже знает ответ. Извне — это оттуда, где присутствие. Из того слоя реальности, который экраны блокировали. Из глубины, которую они теперь видят в вещах и друг в друге.

После занятия Майк выходит во двор. Дуб стоит на своём месте, скрипит, дышит. Майк садится под ним и закрывает глаза. Он пытается вызвать присутствие специально — не ждать, пока оно придёт, а позвать его. Он сосредотачивается, как учил Кертис: дыхание медленное, мысли отпущены, внимание направлено внутрь. Сначала ничего. Потом он чувствует знакомое изменение плотности воздуха. Кто-то садится рядом — не на землю, а как будто в воздух, в сантиметре от земли. Майк открывает глаза и видит его.

Присутствие теперь более чёткое. У него есть форма — человеческая, но не совсем. Плечи слишком широкие, голова слишком вытянутая, конечности длиннее, чем нужно. Но пропорции не уродливые — они просто другие, как будто это человек, спроектированный по иному лекалу. Лица всё ещё нет, но есть направление взгляда. Присутствие смотрит на Майка.

— Кто ты? — спрашивает Майк вслух.

Ответ приходит не в уши, а прямо в мозг — как будто кто-то печатает текст прямо на изнанке его век.

«Те, кто был до экранов. Те, кто останется после. Вы называли нас по-разному. Сны. Духи. Предки. Мы не духи. Мы — вы, когда вы не смотрите в сторону».

— Я не понимаю.

«Ты поймёшь. Скоро. Когда волна придёт во второй раз».

— Какая волна?

«Та, которую ты видел. Она придёт не во сне. Она придёт в мир. Она уже идёт».

Майк чувствует холод, не связанный с зимним воздухом. Холод идёт изнутри, от слов присутствия. Волна из сна — настоящая? Она разрушит города, убьёт людей? Или это метафора, символ, что-то, что можно понять неправильно?

— Что мне делать? — спрашивает он.

«Выбирать. Ты всегда выбираешь. Даже когда не знаешь об этом».

Присутствие истончается, тает, как утренний туман. Майк остаётся под дубом один. Ветка скрипит. Ветер гладит траву. Из интерната доносится звон колокола — обед.

За обедом Майк рассказывает Рей и Луке о разговоре. Они не удивляются. У них тоже были контакты — у Рей ночью, у Луки на рассвете. Присутствие говорит с каждым по-своему, но суть одна: что-то идёт. Что-то изменилось, когда отключили экраны. Что-то, что не включат обратно.

— Кертис знает больше, чем говорит, — произносит Рей. — Доктор Ханна тоже. Они изучают нас не для науки. Они чего-то ждут.

— Чего?

— Я не знаю. Но я видела её сны.

Майк и Лука переглядываются. Рей видит сны других людей — не только детей из интерната, но и взрослых. Это началось два дня назад. Она говорит, что это похоже на радиоприёмник, который ловит чужие станции. Сны доктора Ханны, по словам Рей, тревожные и зацикленные: она видит детей, которые стоят в кругу и смотрят в небо, а из неба спускается что-то огромное и светящееся. И она просыпается в ужасе, хотя лицо её остаётся спокойным.

— Она боится нас, — говорит Рей. — Или того, что мы можем сделать.

— Что мы можем сделать?

— Разбудить остальных.

Дни идут. Двенадцатый, тринадцатый, может быть, четырнадцатый — Майк не уверен. Он помнит сны, помнит упражнения, помнит вкус еды и цвет неба, но числа ускользают, как вода сквозь пальцы. В интернате вводят новый предмет: «История экранов». Его ведёт Кертис.

— Первый экран, — говорит он, стоя перед чёрной доской с мелом, — появился не в двадцатом веке. Первый экран — это стена пещеры, на которой рисовали охотников и зверей. Это был способ зафиксировать реальность, отделить её от потока времени. Посмотреть на неё со стороны. Человек посмотрел на мамонта, нарисованного на стене, и перестал бояться мамонта живого. Он подчинил его взглядом. Это был первый акт контроля.

Он рисует на доске схему: глаз — стена — мамонт. Затем перечёркивает мамонта и пишет: «Реальность».

— Потом были книги. Книга — это тоже экран, только бумажный. Она показывает вам мир, которого нет перед глазами. Она уводит вас от вашей собственной жизни в чужую. Книги дали человечеству эмпатию, воображение, науку. Но они же начали разрушать коллективный сон. Читающий человек спит один. Его сны принадлежат только ему. Община распадается на индивидов.