Невеста солнца

– Нет, они здесь, в этих мантах, положительно слишком красивы! Я лучше покажу вам европеянок…

Она повернула руль, и скоро они очутились в новых, европейских кварталах, с широкими улицами, с просветами, откуда открывались дивные виды на окрестности и близкие Анды. Медленно проехали они через Паско Аманкес, где Марии-Терезе на каждом шагу приходилось отвечать на поклоны. Это были уже аристократические кварталы. Здесь женщина «из общества» уже не позволит себе выйти на улицу в скромной манте и заменяет черную вуаль парижским туалетом. Это был час прогулки, час отдыха за мороженым и болтовней о любви, тряпках и политике. Когда они въехали на главную площадь – плаза Майор, на небе уже загорались звезды. На площади была такая толпа, что ехать можно было только шагом. В колясках полулежали женщины, разряженные, как на бал, без шляп, с цветами в волосах. Молодежь, гурьбой стоявшая возле фонтана в центре площади, разглядывала их, посылая им улыбки и поклоны…

– Удивительно странно! Ни одного индейца, – прошептала Мария-Тереза.

– Разве они бывают и в этих кварталах?

– Среди них много любителей посмотреть на гулянье на плаза Майор.

Напротив кафе стояла и разглагольствовала о политике маленькая группа метисов. Слышались имена Гарсии и Вентимильи, президента республики, сопровождаемые более или менее лестными эпитетами. Крупный коммерсант, вздыхая, выражал опасение, как бы снова не началась эра пронунциаменто[10].

Автомобиль обогнул собор и свернул в довольно узенькую улицу. Видя, что путь свободен, Мария-Тереза прибавила скорость, но неожиданно мотор остановился – так внезапно, что сидевшие в нем едва не вылетели на мостовую. Мария-Тереза чуть не раздавила человека, стоявшего посередине улицы и гордо задрапированного в яркий пончо. И она, и Раймонд сразу узнали индейца.

– Гуаскар! – гневно воскликнула она.

– Гуаскар просит вас не ездить по этой дороге, сеньорита.

– Дорога принадлежит всем одинаково, Гуаскар! Уйди с дороги.

– Гуаскару нечего больше сказать сеньорите. Можете переехать через меня.

Раймонд хотел вступиться, но девушка жестом остановила его.

– Послушай, Гуаскар, твое поведение очень странно. Можешь ты объяснить мне, почему во всем городе не видать ни одного индейца?

– Братья Гуаскара делают, что им угодно. Они – свободные люди.

Она пожала плечами, подумала немного и, уступая просьбам Гуаскара, стала сворачивать в другую улицу. Но прежде, чем повернуть, обернулась и задумчиво спросила индейца, который не двигался с места:

– Ты по-прежнему друг мне, Гуаскар?

Услышав эти слова, индеец медленно снял шляпу и поднял глаза к первым звездам, как бы призывая небо в свидетели, что у Марии-Терезы нет на земле более преданного друга. Это было его единственным ответом. Молодая девушка коротко бросила ему: Adiós![11] и автомобиль тронулся.

Он остановился перед роскошным зданием. Швейцар бросился навстречу молодой хозяйке. Но кто-то оказался проворней его – то был маркиз Кристобаль де ла Торрес, только что подъехавший в открытом экипаже. Он страшно обрадовался гостям, которых ждал не раньше завтрашнего дня, приветствовал дядюшку витиеватой речью и, указывая на входную дверь, учтиво пригласил:

– Apease, señor, у descanse, aqui esta usted en su casa! (Входите, сеньор, и располагайтесь на отдых – вы здесь у себя дома).

Маркиз был небольшой человечек, одетый, как юноша, необыкновенно изысканно, и в ботинках на высоких каблуках, прибавлявших ему роста. Он был оживлен, подвижен, весь сверкал. Он минуты не мог усидеть на месте, а когда он двигался, все блестело в нем, на нем и вокруг него: глаза, яркий галстук, бриллиантовые булавки и перстни, и от этого все, казалось, сверкало кругом. Эта странная суетливость не мешала ему держаться с достоинством и оставаться вельможей даже в такие моменты, когда другие, пытаясь сохранить достоинство, напускают на себя строгость и невозмутимость. После клуба и географии он больше всего любил шалить со своим семилетним сыном Кристобалем. В такие минуты оба казались школьниками и наполняли дом шумом и криками, между тем как маленькая Изабелла, по шестому году, любила чинность и выговаривала им за баловство с надменной строгостью инфанты[12].

Жилище маркиза также было особенное – полусовременное, полуисторическое. В нем были уголки совсем старинные, интересные и неожиданные: изъеденные червями дубовые панели, обветшалые лестницы, старинные балконы, мебель чуть ли не эпохи завоевания Перу, выцветшие ковры, всякий хлам, благоговейно подобранный маркизом в разных городах, где жили его предки; и о каждой такой реликвии он рассказывал особый анекдот, который гость из любезности вежливо выслушивал. В одном из таких исторических уголков дядя и племянник были представлены двум старушкам, словно сошедшим с картины Веласкеса. Тетушка Агнесса и ее старая дуэнья Ирена были одеты по какой-то древней, давно забытой моде. Казалось, их привезли в дом вместе с прочими редкостями. Большую часть времени они проводили, рассказывая друг другу страшные сказки. Каждый вечер после обеда в этом уголке воскресали все перувианские легенды, которые оба Кристобаля, отец и сын, слушали, замирая от жути, между тем как Мария-Тереза на другом конце комнаты при свете лампы писала письма и подводила итоги рабочего дня.

Франсуа-Гаспар от души обрадовался, увидав эти два живых обломка Новой Испании, притом в обстановке, которая и так, сама по себе, возбуждала его кипучую фантазию. Он сразу подружился с обеими старушками, наскоро переодевшись, вернулся к ним и за обедом уселся между ними. Они уже начали было рассказывать свои обычные истории, когда Мария-Тереза перебила их: она сочла своим долгом сообщить отцу о более важном – о столкновении между индейцами и китайцами. Узнав, что Мария-Тереза прогнала индейцев, тетушка Агнесса насупилась, а Ирена всполошилась, доказывая, что молодая девушка поступила крайне неблагоразумно, – да еще накануне праздника Интерайми. Маркиз был того же мнения. Узнав, что с индейцами ушел и Гуаскар, он даже рассердился. Гуаскар – старый преданный слуга. Что такое могло произойти, что побудило его оставить место? Мария-Тереза вкратце объяснила, что она в последнее время вообще была недовольна манерой Гуаскара держаться и дала ему это понять. Маркиз несколько успокоился.

– Тогда другое дело. А все-таки я не совсем спокоен… Индейцы как-то отрешились от своего обычного равнодушия… Атмосфера вокруг напряженная… Давеча на плаза Майор я слышал странные речи между метисами и вождями кечуа.

Приближение праздника Солнца

– Почему это, – осведомился Раймонд, – мы от самого Кальяо не встретили ни одного индейца, и здесь, в городе, тоже?

– Да все потому же, сударь, – сказала старая Агнесса. – Потому что праздник близко. У них идут тайные собрания в горах или просто в норах, известных им одним; тут есть даже настоящие катакомбы, в каких прятались первые христиане. Достаточно приказа, полученного Бог весть из какого ущелья в Андах, чтобы они все разом исчезли, а потом вдруг опять нахлынули, как саранча.

– Моя сестра преувеличивает, – улыбаясь, прервал маркиз, – и, между нами, индейцы не слишком-то опасны.

– Но ведь и ты не совсем спокоен, Кристобаль. Ты же сам сказал.

– О, я считаю, что они вполне способны на какую-нибудь неожиданную манифестацию.

– Разве они когда-либо бунтуют? – спросил Раймонд. – Мне они показались до того отупевшими…

– Не все… да, несколько восстаний было, но не особенно серьезных.

– А много их?

– Две трети населения. Но они так же мало способны к серьезному восстанию, как к труду. Это Гарсия взволновал их своей авантюрой. Они слишком долго жили безмятежно. А что говорит президент? – обратилась молодая девушка к отцу.

– Президент не особенно тревожится. По-видимому, такое брожение среди индейцев повторяется каждые десять лет.

– Почему каждые десять лет? – заинтересовался дядюшка Гаспар, уже вытащивший свою записную книжку.

– Потому что каждые десять лет индейцы-кечуа с особой торжественностью отмечают праздник Солнца, – объяснила древняя Ирена.

– Где же они его празднуют и как? – спросил Раймонд.

– В точности этого никто не знает, – начала тетушка Агнесса, понижая голос и словно собираясь доверить своим слушателям большую тайну. – Видимо, на этом празднике совершают жертвоприношения… тела жертв сжигают, а пепел бросают в ручьи, которые в своем течении уносят все грехи народа.

– Великолепно! – вскричал Франсуа-Гаспар. – Как бы мне хотелось присутствовать на этом празднике.

– Молчите, сударь, – простонала тетушка. – На этом празднике приносят человеческие жертвы.

– Человеческие жертвы?!!

– Ну, тетя уж нарассказывает, только слушай ее, – засмеялась Мария-Тереза.

– А почему же не слушать? Почему не верить? – возмутился дядюшка. – Всем известно, что инки приносили такие жертвы Солнцу; а мои исследования, труды Прескотта и все, что написано о Перу, подтвердят вам, что индейцы-кечуа, сохранившие прежний свой язык, сохранили и прежние верования и обычаи.

– Но ведь они все приняли католичество после того, как были завоеваны испанцами, – возразил Раймонд.

– Ну, этим-то они нисколько не стесняются, – сказал маркиз. – Просто у них теперь две религии вместо одной, и они путают обряды с поразительной наивностью.

– Но чего же они добиваются? Вернуть владычество инков?

– Разве они знают, чего хотят? – вмешалась Мария-Тереза. – До того, как сюда пришли испанцы, под владычеством инков все они, мужчины, женщины и дети, вынуждены были работать каждый по мере сил и способностей. Сыны Солнца держали их в железных рукавицах. Теперь, когда никто не стремится их поработить, индейцы пользуются своей свободой исключительно для того, чтобы проводить время в праздности. Отсюда и нищета, и материальная зависимость, которая заставляет их вздыхать о прежних временах и желать возвращения царства сынов Манко Капаки; так, по крайней мере, объяснял мне Гуаскар… Я могла только ответить, что это не принесло бы счастья его братьям, так как они утратили привычку к труду. Лично я очень довольна, что избавилась от банды Гуаскара… Это стоило мне одного китайца – я нахожу, что это не слишком дорого.

– А это правда, что они и теперь приносят человеческие жертвы? – спросил Раймонд.

– Да нет же, что за вздор! – засмеялась девушка.

Но тетушка Агнесса и старая Ирена запротестовали:

– Она не знает… Она воспитывалась в Париже… Откуда же ей знать? Дорогой месье Озу, вы нас послушайте… Тут ничего нет смешного – напрасно ты смеешься, Мария—Тереза… Мы безусловно уверены – слышите: безусловно уверены, – Бог мой, доказательств сколько угодно, – что каждые десять лет (у инков это считалось большой мерой времени)… каждые десять лет кечуа избирают невесту Солнца и приносят ее в жертву.

– То есть как невесту? – задыхаясь от любопытства, допытывался дядюшка.

– Да так… В своих старинных, уцелевших с древних времен храмах, куда не ступала еще нога европейца, они приносят в жертву Солнцу молодую женщину… Это ужасно, но это правда.

– Молодую женщину… в жертву… Убивают ее?

– Ну да, убивают… Убивают в честь Солнца.

– Как же они ее убивают? На костре сжигают?

– Нет, нет… Гораздо ужаснее… Да, да, месье Озу, много ужаснее. Костер – это что… На празднике Интерайми они берут девушку из вражеского племени, самую красивую, какую только могут найти, и самого благородного происхождения – и приносят ее в жертву, в супруги Солнцу, замуровывая ее живой в храме своего бога. Да, да, дорогой месье Озу, я вам правду говорю.

Мария-Тереза покатилась со смеху при виде растерянного лица дядюшки. Он бросил ей обиженный взгляд ребенка, которому мешают насладиться вдоволь, и вступился за старушек. Все, что они рассказывают, вполне согласуется с тем, что известно из истории о «девах Солнца» – и дядюшка поспешил выложить все свои познания. Человеческие жертвы, заявил он, всегда были в чести у инков. Иногда они приносились богу Света, иной раз – самому царю, а порой бывали добровольными, как, например, на похоронах царей, когда кровь текла обильней слез. Осиротевшие жены почившего инки одна раньше другой спешили принести себя в жертву.

– Прескотт, вместе с Винером написавший лучшую книгу об империи инков и о завоевании Перу испанцами, – продолжал дядюшка, – Прескотт утверждает, опираясь на свидетельства, вполне достойные доверия, что на могиле монарха приносились таким манером в жертву более тысячи жен, слуг и служанок. И законные жены подавали пример, сами налагая на себя руки…

– Ах, безумные!.. Ах, сумасшедшие! – ужасалась тетушка Агнесса, молитвенно складывая руки.

Старая Ирена перекрестилась и начала шептать молитву.

– Все это верно, дорогой друг, – вмешался маркиз, – и изыскания нашего географического и археологического обществ, я вижу, не скажут вам ничего нового. Тем лучше, тем удобнее будет работать вместе с вами. Если хотите, завтра же, после торжественной встречи, я повезу вас на место предпринятых мною раскопок, и вы лично убедитесь, что инку в самом деле хоронили вместе с драгоценной утварью и женами, которые обязаны были следовать за царем в волшебные жилища Солнца.

– А что такое, собственно, «дева Солнца»?

– «Девы Солнца», – с детской радостью начал объяснять Франсуа-Гаспар, – или «избранницы», как их называли, были молодые девушки, посвященные служению божеству. Их с ранних лет отбирали у родителей и помещали в монастыри под надзор почтенных матрон – мамаконас, состарившихся в стенах этих монастырей. Избранницы учились рукодельям, тканью, вышиванию. Из яркой, мягкой шерсти они ткали ковры для украшения храмов и дворцов инки, а также материи для его одежд.

– Ну, это не главное, – возразила старая Ирена. – Главная их обязанность заключалась в том, чтобы поддерживать священный огонь, который зажигался на празднике Райми.

– Да, да, я знаю, – поспешил согласиться академик. – Они жили уединенно, не имея никаких сношений с внешним миром, даже с родными и друзьями. Только Инка – царь и Койя, царица – имели право входить в священную ограду. За нравственностью девушек тщательно следили мамаконас; ежегодно посылали особых ревизоров осматривать монастыри и доносить о том, крепка ли в них дисциплина.

– И горе бедняжке, которую поймали бы за любовной интригой! – вскричала тетушка Агнесса. – Суровый закон инков предписывал зарыть ее живьем в землю, а город или селение, из которого она была родом, стереть с лица земли и засыпать каменьями, чтобы уничтожить и само воспоминание о ней.

– Совершенно верно, – поддержал дядюшка.

– Милая страна! – сказал Раймонд.

– Что же, это доказывает только, что она была очень цивилизована – даже в религиозных обрядах мы находим следы обычаев древнего Рима. Христофор Колумб, высаживаясь на берег, где его встретили только грубо вооруженные дикари, и не подозревал, что неподалеку от этих первобытных племен – целый мир со своими особыми законами, памятниками, историей, два народа: ацтеки в Мексике, инки – в Перу, которые в те времена смело могли соперничать с западной цивилизацией. Это все равно, как если б кто-нибудь из восточных владык вообразил, что открыл древний свет, увидав степи, где кочевали скифы. Он мог бы так и вернуться в свои владения, не догадываясь, что за этой пустыней – целая Римская империя.

– По крайней мере, он не разгромил бы его, как ваши Писарро и Кортесы… – начал было Раймонд и запнулся на полуслове, вспомнив, что предки маркиза были в числе спутников завоевателя. Мария-Тереза под столом наступила ему на ногу в виде предупреждения, но маркиз, к счастью, не расслышал. Тетушки услышали и были поражены таким легкомысленным и «некатолическим» суждением о покорении язычников представителями истинной веры; но Мария-Тереза поспешила перевести разговор с этой опасной почвы на местные легенды.

– Все это прекрасно, – сказала она, – но это вовсе не доказывает, что человеческие жертвоприношения существуют в наше время.

– Ах, несчастное дитя! Ты одна способна усомниться в этом.

Тетушка Агнесса укоризненно покачала головой:

– Да у меня самой в молодости была служанка из племени кечуа, с берегов озера Титикака, которая своими глазами видела трижды, как на празднике Интерайми замуровывали живыми в стену трех молоденьких девушек из города.

– Из какого города?

– Из Лимы.

– Ну, полноте, об этом знали бы, – подтрунивал Раймонд, подстрекаемый насмешливыми взглядами своей невесты.

– Об этом и знают все, кому охота знать… Имена последних двух жертв общеизвестны – одну из них замуровали живьем двадцать лет, другую – десять лет тому назад.

– Знаем! Знаем! – засмеялся маркиз.

– Тут нечему смеяться, – рассердилась тетушка.

А старая Ирена тихо повторила:

– Нет, нет. Тут нечему смеяться…

Но маркиз расшалился.

– Ну что ж, оплачем их, как подобает, – рыдающим голосом простонал он. – Бедные девочки, вырванные во цвете лет из объятий родителей…

– А не можете ли вы объяснить нам, братец, каким образом исчезли без следа Амелия де Варгас и Мария-Кристина д'Орельяна?

– Да, да. Пускай он скажет, – подхватила Ирена.

– Ага! Я так и знал, что вы назовете эти имена.

– Я прошу вас быть серьезным, братец. Вы знали Амелию де Варгас.

– Прелестная девушка… Что за улыбка… Красивей не было на плаза Майор… Тому уже двадцать лет… Как время – то бежит!.. Да, да, она исчезла без следа двадцать лет тому назад… с одним из своих кузенов.

– Намедни мне говорили, что это было с тореадором, – прервала Мария-Тереза. – По-видимому, об этом вспоминают каждый раз перед праздником Интерайми…

– В свое время эта история наделала шума, взволновала весь город… На плаза дес Торос произошло какое-то замешательство… поднялась суета… в давке молодая девушка исчезла… и больше уж не появлялась… Многие видели, как ее уносили индейцы, и отлично знают, что она была замурована заживо…

– Полет воображения! Я правду говорю: она бежала со своим кузеном, он скрылся вместе с нею… Где они поселились – неизвестно.

– Это вы так думаете, братец… А Мария-Кристина?

– Да, эта история была печальнее… Она гуляла со своим отцом в окрестностях Куско, вошла в подземелье и, очевидно, заблудилась. Что может быть естественнее? После этого правительство отдало приказ забить все входы в подземелья[13].

– Да, – перебила тетушка, – а отец ее после этого сошел с ума. Он до сих пор бродит в окрестностях Куско, вокруг подземелий, и зовет дочь – вот уже десять лет. Вы попробуйте его убедить, что дочь его не была похищена индейцами для принесения в жертву на празднике Интерайми.

– Но вы же сами говорите, что он сошел с ума.

– От уверенности, что дочь его погибла такой ужасной смертью. За несколько дней до своего исчезновения Мария—Кристина получила странный подарок – старинный, тяжелый золотой браслет с изображением солнечного диска.

– Милая Агнесса, вы отлично знаете, что наши ювелиры изображают солнце под всеми соусами.

– Да, но этот браслет был настоящий – тот самый, который был прислан и Амелии.

– Ах, сестрица, все-то вы выдумываете… Бог знает, что такое вы изобретаете… Вот и пиши историю с такими россказнями!.. Пожалуйста, не записывайте этого, дорогой профессор, прошу вас.

– Я ничего не выдумываю, – обиделась тетушка. – Это был настоящий браслет Золотого Солнца, настоящий жертвенный браслет. Каждые десять лет, со дня смерти последнего царя из дома Инков, Атагуальпы, сожженного заживо Писарро, жрецы инков посылают этот браслет девушке, которую они избрали в невесты Солнцу с тем, чтобы замуровать ее живой… Бедняжка Орельяна всем рассказывала о своем чудном браслете… Весь город говорил об этом.

– Да, да, сестрица, мы знаем, как у всех здесь в городе разыгрывается фантазия перед праздником Интерайми. – И, нагнувшись к Франсуа-Гаспару, маркиз прибавил:

– Вы не можете себе представить, с каким трудом нам, членам Географического и археологического общества, приходится развенчивать все эти легенды… Вы истинный ученый…

– Ученые не должны презирать легенды, – возразил академик. – Я лично страшно рад, что попал в страну, где еще живы легенды.

В эту минуту вошел лакей и подал Марии-Терезе какой – то ящичек и книгу.

– Заказная посылка… Почтальон один раз уже приходил, но барышни не было дома. Я велел ему зайти вечером. Распишитесь, барышня.

Мария-Тереза расписалась в получении.

– Позвольте! – воскликнула она. – Да это из Каямарки… Я никого не знаю в Каямарке… Что бы это могло быть?.. Вы позволите, господа?

Она сняла веревки, распечатала и вскрыла ящичек.

– Браслет! – Она немного нервно рассмеялась. – Вот так совпадение!.. Да ведь это браслет Золотого Солнца… Даю вам слово… браслет, который посылается невесте Солнца.

Все вскочили с мест, кроме двух старушек, обессилевших от ужаса. И все взгляды сосредоточились на тяжелом золотом браслете, потемневшем от времени, с солнечным диском, лучи которого словно погасли под слоем веками копившейся пыли.

– Однако!.. Шутка недурна, – смеялась девушка.

– Очень даже недурна! – вскричал маркиз несколько изменившимся голосом. – Это, очевидно, месть – впрочем, красивая и очень изящная – нашего Алонсо де Куэльяра, которому ты отказала на днях в своей руке. Недаром он сказал мне с обычной грустной и милой улыбкой: «Я отомщу деве Солнца»… Ты ведь знаешь, у нас в клубе все зовут тебя «девой Солнца» за то, что ты открещиваешься от замужества… Да что вы все так испугались?

Он повернулся к двум старушкам.

– Что это? Неужто вы способны расхвораться из-за простого фарса?

Мария-Тереза, любуясь браслетом, показывала его дяде и племяннику.

– Папа, скажите дону Алонзо, что я принимаю его подарок и буду носить его в знак нашей дружбы… Браслет, действительно, очень красив… Теперь таких не делают… Как вы находите, господин Озу?

– Я… я готов поклясться, что этому браслету, по крайней мере, лет четыреста-пятьсот.

– Подобные сокровища еще находят на раскопках царских могил, но и там они редки… Я не удивляюсь, что дону Алонзо пришлось съездить в Каямарку, чтобы раздобыть этот, – сказал маркиз.

– Где это – Каямарка? – поинтересовался Раймонд.

– Юный невежда… – отозвался дядюшка. – Знай, что Каямарка – это древняя Кахамарка инков, вторая столица их империи во времена Писарро.

– И, вместе с тем, город, где их последний царь был сожжен заживо, – умирающим голосом выговорила тетушка Агнесса.

И упала в обморок. Тетушку унесли в ее спальню. Старая Ирена шла за нею, бледней своего кружева у воротника, и все время большим пальцем крестила себе лоб.

Кто подарил браслет?

На другой день после приезда академика Франсуа-Гаспара Озу ему устроили торжественную встречу в географическом обществе, посвятившем себя изучению и исследованию Перу. С обеих сторон были произнесены хвалебные, торжественные речи. Больше всех радовался и гордился маркиз Кристобаль, чувствовавший и себя озаренным отблеском славы своего друга. У выхода из залы торжественного заседания, на котором, само собой, присутствовали также Раймонд и Мария-Тереза – надевшая таинственный браслет, несмотря на мольбы и слезы двух старых теток – маркиз встретил дона Алонсо де Куэльяра, красивого и симпатичного юношу.

– Мой друг, а я думал, вы еще не вернулись из Каямарки.

Дон Алонсо широко раскрыл глаза, видимо, не понимая.

– Послушайте. Куэльяр, не притворяйтесь удивленным. Я не сержусь. Вы очень мило отомстили моей дочери за ее отказ.

– Я?

– Ну да. А браслет?

– Какой браслет?

Тем временем к маркизу подошли Мария-Тереза с Раймондом. Молодая девушка, видя, что отец ее, смеясь, разговаривает с доном Алонсо, не сомневалась, что тайна браслета уже разъяснилась.

– Спасибо, друг… – сказала она, протягивая дону Алонсо руку, на которой блестел тяжелый браслет. – Вы видите, я ношу его, как залог нашей дружбы.

– Но я не решился бы позволить себе… – смущенно запротестовал молодой человек, глядя по очереди то на маркиза, то на девушку и на Раймонда.

– Вы серьезно говорите?.. Это не вы?

– Клянусь вам… Но что же это значит?.. Что за странный браслет!

– Вы не узнаете его?.. По-видимому, это браслет Золотого Солнца, который индейские жрецы посылают невесте Солнца перед праздником Интерайми, – шаловливо улыбаясь, объяснила Мария-Тереза. Ей все не верилось, что браслет был прислан не этим обиженным претендентом на ее руку… – И, так как именно вы пустили в ход мое теперешнее прозвище, мы и подумали, что это вы прислали подарок невесте Солнца…

– К сожалению, мне это не пришло в голову, – вздохнул дон Алонсо. – В самом деле, очень мило и удачно придумано. Я никогда не прощу себе, что это не мне пришла в голову такая замечательная мысль. По всей вероятности, ее предвосхитил кто-нибудь из моих друзей, которые – увы! – не были счастливее меня, сеньорита… Кстати, вон идет Педро Рибейра, мрачный и унылый. Честное слово, у него такой вид, как будто это дело его рук.