На лоне природы

Съемщики не отвечали и уходили со двора.

– У! пьяный дьявол! Через тебя, пропойцу, господа уходят! – выбранила баба мужика. – Молчи, кикимора полосатая! Не умеешь дачу показывать. Кабы я был, я бы в лучшем виде… – Сиди больше в кабаке, сиди, так и никому дома не сдашь. – Молчать, купоросная душа! Во-фрунт! – А вот я тебе сейчас покажу фрунт.

Мужиченко выскочил на двор. Вслед за ним вылетело полено.

– Вишь, подлая! – пробормотал мужик и крикнул удаляющимся съемщикам: – Господа! А что ж на чаек-то хозяину?

V

Съемщики выходили со двора на улицу.

– Вот ты искал здесь какого-то добродушия и патриархальности крестьян, радовался, что освободишься от пьяных нахалов парголовских и шуваловских мужиков, – сказала дама мужу. – И здешние мужики те же пьяницы, те же нахалы. Каков мужик-то, у которого мы сейчас дом смотрели! Совсем пропойца. А извозчик, который нас вез? Ведь это какой-то разбойник. Взялся везти за полтора рубля и вдруг в глухом месте, на половине дороги требует два рубля, а то, говорит, сходите с тележки среди грязи долой. – Да уж Яков Иванович мне очень расхваливал здешние места. Говорит: отлично, настоящее лоно природы – купанье на открытом воздухе и иди на реку хоть в одном нижнем белье. Живут, говорит, во всей деревне три-четыре семейства дачников и уж без всяких стеснений. Ни на костюмы не обращают внимания, ни на что, – ответил муж. – И ведь на самом деле, здесь уж никаких нарядов не потребуется. И я был у него третьего года. Простота необычайная. Как сейчас помню: сидели мы на задворках под цветущей вишней и завтракали. Около нас куры, гуси, поросенок – так, знаешь, патриархально. Пьянства я тогда никакого особенного на деревне не заметил. – А вон баба-то, которая нам дом показывала, что сказала: и все, говорит, мужики у нас спились. – Да ведь уж это везде. Но главное, чем я дорожу, так это то, что уж сюда не забредут ни назойливые торговцы-разносчики, и что нет здесь ни музыки, ни любительских спектаклей. – А грязь-то какая! – Да ведь это только весной. Летом все высохнет.

Дама и мужчина шли по деревне. Когда они прошли два-три двора, за углом их встретила вторая баба из тех баб, которых они встретили при приезде идущими с речки с ведрами. Она их, очевидно, поджидала.

– Не понравилась дачка-то у Семенихи? – сказала она. – Я так и знала! Помилуйте, какая это дача! Да уж и семья-то! Самая что ни на есть пьяная семья. Пьют, пьют, целые дни пьют без удержу! – Женщина-то не пьяная, – возразила дама. – Денек такой выдался. А то тоже… оба с мужем хлещут. Он и она… Оба перепьются, да и давай драться. – У вас, что ли, дача сдается? – У нас-то не сдается. У нас есть дом под сдачу, а только у нас охотники арендатели, на круглый год дом снимают, а я вот сведу вашу милость к куме моей, так вот там домик посмотрите. Люди основательные, исправные. А главное, что на конце деревни, от кабака подальше. Хорошие господа, я знаю, это ценят. – Ну, сведи нас. – Домик у них на отличку. Домик первый сорт. Пожалуйте…

Пришлось пройти все село. Село было дворов в тридцать. По средине села стоял двухэтажный дом, крытый железом. В нем помещался трактир (он же и кабак) с распивочной продажей водки и на вынос и была мелочная лавочка, на дверях которой висело полотнище кумачу, что показывало, что в лавочке можно получить и ситец. У трактира стояли два-три воза с сеном, а около возов переругивались мужики, изыскивая самые отборные крупные слова. В отворенные окна трактира вылетали звуки гармонии и пьяная песня. Увидав в окнах головы сидящих за столиками мужиков, мужчина сказал бабе:

– Разве праздник сегодня какой, что столько мужиков в трактире сидят и пьют? – У нас, барин, что в будни, что в праздники все равно мужики пьют. – Да ведь теперь весеннее время, надо работать. Каждый день дорог. Разве не занимаются у вас хлебопашеством? – Занимаются, как не заниматься. У нас и розь, и овес, и картошку сеют, да что ж вы с мужиками-то поделаете? Очень уж их охотники набаловали. Тут у нас во всей округе места под охоту сняты. Ну, наезжают господа, останавливаются, нанимают мужиков в проводники, поят. Да и охотники-то, будем так говорить, наезжают больше всего для того, чтобы пить. Исправные-то крестьяне, конечно, держатся и содержат себя в аккурате, а разная гольтепа, так ведь она больше от собак питается. Кто две барские собаки кормит, кто три, на вино и на закуску и есть, так до хлебопашества ли ему. Баба картошку насадила – ну и ладно, баба овсеца клинушек посеяла – слава тебе Господи… – рассказывала баба, ведя за собой съемщиков. – Вот тоже изба сдается на лето, – указывала она на двор, – Да уж хозяева-то очень пьянственные. Отец с двумя сыновьями тут, неделенные. Взяли по осени они невестку в дом, та оказалась не в порядке и приданым не угодила – ну, и бьют ее. Напьются отец и сыновья, и страсти божия как бьют! А домик у них ничего… Невестка да свекровь в чистоте содержат. – Нет, что же в такой семье нанимать. Веди куда вела. – То-то, я думаю, что там вам будет лучше. Там мужик богатый, серьезный. – Ну, а как здесь у вас в деревне насчет провизии? – спросила дама бабу. – А в лавке. В лавке все есть: хлеб, крупа, мука, селедки… – А мясо? – И мясо иногда бывает, коли яловую коровенку лавочник дешево купит да убьет. – Мясо я буду тебе из Петербурга привозить. Ведь мне все уж два раза или раз в неделю придется в Петербург ездить, – сказал даме муж. – Да и зачем непременно мясо летом? Есть оно – хорошо, нет – не надо. Творог, яйца, масло, сметана, а это все есть на деревне, у крестьян. – Есть, есть. Не у всех, но есть, – поддакнула баба. – Закажите мне, так и я буду вам делать и масло, и творог, и сметану. Вы господа хорошие и не сквалыжники, это я сейчас вижу. – Да неужели здесь не у всех крестьян есть коровы? – Нет, не у всех. Гольтепа-то говорит, что не стоит валандаться. Сено у кого какое есть с покоса – скосит, свезет в город и пропьет. Здесь, ваша милость, неисправные только охотниками да собаками и занимаются. Река у нас рыбная. Рыбки в реке ребятишки наловят, на хлеб от собаки есть – ну, и жив с семьей. А насчет масла и творогу не беспокойтесь. Только заранее скажите – я сделаю. – Да разве для себя-то вы этих припасов не делаете? – К праздникам делаем, а так не стоит вязаться. Молоком продаем да сливками, а остатки сами с ребятишками схлебываем. А только ежели скупиться не будете, да закажете, то это я вам все в лучшем виде… – То есть, что же это значит: скупиться не будете? – спросила дама. – Да ведь вон господа приезжают на дачу и думают, что здесь все это можно так же, как в городе. «Я, говорит, в городе дешевле покупала». – Да неужели у вас дороже? – Да не дороже, барин, а стоит ли из-за пустяков возиться! Ведь уж от дачников-то только летом три месяца в году и попользоваться.

Дама опять подмигнула мужу и сказала:

– Вот ты стремишься от нахальных-то разносчиков освободиться.

Муж поморщился.

– Ну, а курицу, например, для супа можно здесь у вас достать на деревне? – Да отчего же нельзя? Все можно, ежели хорошую цену дадите. Вот домик-с… – указала баба. – Хозяева здесь люди основательные, можно даже сказать, что первые богатеи на селе. Пожалуйте в калитку.

VI

Крупных размеров мужик с большой окладистой рыжеватой, начинающей уже седеть бородой, чинил на дворе телегу, стуча топором. Мужик был одет в новую шерстяную фуфайку, надетую под жилет на ситцевую рубаху. Вся фигура его, начиная с лоснящегося лица и кончая несколько выпятившимся брюшком, говорила за зажиточность. Картуз на голове был хоть и старый, но приличный, сапоги тщательно вымазаны мазью. Двор был большой, на половину покрытый навесом, покоившимся на толстых восьмивершковых столбах. Под навесом виднелись две крупные лошади, жующие сено, стояли тарантас и, так называемая, купеческая тележка с кожаным сиденьем. Из хлева слышалось мычанье коровы.

– Здравствуй, Савва Мироныч! – крикнула ему баба. – Вот я тебе съемщиков привела. Не сдал еще дом-то?

Мужик обернулся не вдруг, не оставляя топора, приподнял картуз и, поклонившись съемщикам, сказал:

– Нет, еще не сдал. Больно дешево дают. Прикажете показать?

– Да, да… Покажите пожалуйста, – сказал съемщик.

– Верхний этаж мы сдаем, а сами живем в нижнем. Ход отдельный.

– Ничего. Покажите.

– Пожалуйте.

Мужик пронизывающим взглядом осмотрел съемщиков и повел к крыльцу, находящемуся на дворе. Пришлось идти по некрашенной скрипучей лестнице. Баба пошла было сзади, но мужик остановил ее.

– А тебе чего ж идти? Слажусь с господами, так потом свое получишь. Не надую, – проговорил он.

Баба остановилась. Съемщики вошли в маленькую прихожую, далее следовала кухня с простой необлицованной русской печью и вмазанной в шесток плитой. Кроме кухни и приходуй, были еще три комнаты с некрашенными полами, с потолками, оклеенными белой бумагой вместо штукатурки и стенами в дешевеньких, довольно еще чистых обоях. Двери были одностворчатые, с железными скобами и железными задвижками вместо замков, но массивные.

– Светло и приглядно, – отрекомендовал мужик помещение. – Летось у меня тут протопоп из Петербурга стоял, да нониче он померши. Большой рыболов был. Так, бывало, на реке и сидит. И к обеду-то его свои, бывало, еле выманят домой. Покушает и опять на реку… Вот у нас тут, как калина зацветет, так лещ в реку заходит – ну, в эту пору уж он все ночи на реке просиживал. И по сейчас под навесом его верши да мережи у меня хранятся. Думал и нынче летом жить у нас, да вот Бог не дал веку.

Съемщики ходили по комнатам и смотрели мебель. Мебели было очень немного: увесистый старинный диван потемнелого красного дерева с клеенчатым сиденьем и деревянной спинкой, таковые же стулья, комод, простой сосновый некрашенный шкап, очевидно, местного изделия, зеркало с полинявшей местами амальгамой и два сосновые хорошо вымытые стола.

– Мебели-то маловато, а свою так трудно сюда везти. Хоть бы кровати… – сказал съемщик.

– Козлы есть, а на них доски, те же кровати. Въедете, так поставим. Так у нас и сам протопоп спал, так и матушка протопопица. Для дочки, дочка-то теперь, кажись, у них выдана, привозили железную кровать, а сыновья – студент и гимназист, так те на лавках стлались. Вон у нас в той комнате по стене, – говорил мужик.

– Во втором этаже – вот что мне не нравится, – сказала съемщица.

– Есть которые второй-то этаж больше обожают. Вид за то хороший. Эво, вон из того окна какой вид на поле. Версты на три вид. Поповские сыновья из этого окошка все в подзорную трубку небо рассматривали. Трубка у них такая была. Что-то находили там на небе-то, какую-то невидимость. Вы чего сумлеваетесь? Ведь у нас и садик есть на огороде, и там беседка из драни. Садик уж этот вам. Там я третьего года березок, черемухи и рябинок насадил. Хмель есть около изгороди. Завьет изгородь, так чудесно. Вот пожалуйте к этому окошку. Вот садик.