Клубничка и сталь

Мария Вель

Клубничка и сталь

Пролог

Лина толкнула тяжелую дверь, и в лицо ударил запах озона, мокрого асфальта и ее собственного провала. Майский ливень смывал с Садового пыль, превращая асфальт в черное зеркало, в котором тонули огни ползущих троллейбусов. Папка с эскизами детского сада на Таганке казалась свинцовой последняя попытка спасти утопающий бюджет перед каменными лицами чиновников из департамента образования.

Опять спасаешь мир архитектурой?

Голос врезался точно между лопаток. Низкий, чуть насмешливый, забытый пять лет назад вместе с зубной щеткой и ключом от квартиры на Патриарших. Лина замерла. Сердце пропустило удар так резко, что стало больно дышать. Черт возьми, почему оно до сих пор помнит этот тембр?

Она медленно обернулась. Марк стоял под дождем без зонта. Вода стекала по его скулам, забиралась под воротник дорогого кашемирового пальто, но он улыбался той самой кривой усмешкой, от которой когда-то плавился тротуар. В свете уличного фонаря капли блестели на его ресницах, как крошечные бриллианты.

Архитектура никого не спасает, Марк. Она просто дает крышу над головой, ровно ответила она, хотя внутри все дрожало мелкой предательской рябью.

Он шагнул под козырек, стряхивая воду с плеча. От него пахнуло холодом улицы, табаком и чем-то неуловимо родным, горько-сладким, как миндаль. Пространство тесной парадной вдруг съежилось до размеров телефонной будки.

У тебя зонт есть? спросил он, глядя не на папку, а на ее губы.

Я уволила свою предусмотрительность вместе с тобой.

Марк рассмеялся тихо, хрипло. Шагнул ближе. Его плечо почти коснулось ее. Земля ушла из-под ног не от страсти, а от того, что воздух между ними внезапно загустел, стал плотным и тяжелым, как перед грозой. Он протянул руку, снял с ее волос одинокую дождевую каплю и растер ее большим пальцем. Шершавость его ладони обожгла кожу виска.

Пойдем ко мне. Согреешься. Выпьешь чай. Расскажешь про свой садик.

Это было бы так просто. Шагнуть обратно в тепло его квартиры, в запах свежесваренного кофе и старых книг. Вернуться в точку отсчета.

Лина сделала полшага назад, прямо под ледяные струи ливня. Папка опасно накренилась.

Моя остановка через дорогу, солгала она. И у меня нет времени пить чай. Срок сдачи горит синим пламенем.

Она развернулась и пошла сквозь стену воды, чувствуя спиной его тяжелый взгляд. Каблуки скользили по мокрой плитке, но она ни разу не оглянулась.

Глава 1. Штрудель и штангенциркуль

Утро началось с запаха паленого картона.

Лина выругалась сквозь зубы, схватила щипцы и выдернула из лазерного плоттера черный комок. Двадцать листов плотной бумаги ушли в мусорное ведро. Срок горел синим пламенем. Заказчик департамента образования требовал визуализации «еще вчера», а макет жилого модуля рассыпался на глазах: клей отказывался держать бальсу во влажной майской духоте мастерской.

К одиннадцати утра офис пропах клеем «Титан», остывшим кофе и паникой. Маша, стажерка, сидела бледная, перебирая образцы линолеума. Лин, может, позвоним ему? пискнула она, кивнув на визитку подрядчика, который должен был нарезать фанеру. Он трубку не берет. Кому «ему»? Лина подняла глаза от чертежей. Под веками жгло песком.

В дверях звякнул колокольчик. На пороге стоял Марк. В руках два картонных стакана и бумажный пакет, источающий умопомрачительный запах корицы, печеных яблок и тающего сливочного масла. На нем были старые джинсы, заляпанные краской, и растянутая футболка. Никакого лоска мужчины под дождем. Только уставшие глаза и легкая щетина.

Ты забыла оплатить аренду цеха три месяца назад, сказал он вместо приветствия, ставя стаканы на стол. Хозяин здания мой клиент по металлоконструкциям. Он собирался выставить вас сегодня в обед вместе со всем этим хламом. Я попросил подождать неделю. Взамен ты возьмешь меня консультантом по конструкциям. Фанера нужна?

Воздух в мастерской стал густым от запаха яблочного штруделля. Тепло картонного стаканчика обожгло пальцы. Лина смотрела на Марка, на то, как уверенно он двигается среди их хаоса, включая вытяжку и открывая окна. Он заполнил собой все пространство, вытеснив запах клея запахом мужского тела, дождя и свежей выпечки.

Нам не нужны спонсоры, процедила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Мы независимое бюро. А я не спонсор, Солнцева. Я инженер-конструктор. Тот самый, чье имя стоит третьим на патенте складных перегородок, которые ты сейчас пытаешься впихнуть в детсадовский санузел. Помнишь такого?

Помню ли я. Каждая линия в ее проекте была продумана ими вдвоем пять лет назад. До того дня, когда его врожденный инстинкт прогресса потребовал новых внешних границ, а она осталась замыкать вокруг себя кольцо надежного быта.

Твой патент не дает тебе права распоряжаться моим проектом, Лина встала, подошла вплотную. Ей пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза. От него пахло дождем, улицей и этим чертовым яблочным пирогом. Если хочешь помочь бери штангенциркуль и иди мерить узлы. За еду.

Марк медленно улыбнулся. Наклонился к ней совсем близко, так, что его дыхание коснулось ее губ. За еду и право называть тебя Солнцевой еще две недели. По рукам?

Его ладонь легла поверх ее руки, сжимающей карандаш. Контраст фактур шероховатость его мозолистых пальцев против нежности ее кожи послал ток прямо под ребра. Гул в ушах заглушил шум вытяжки.

По рукам, выдохнула она, отступая на безопасное расстояние прежде, чем окончательно потеряет контроль над пространством.

Глава 2. Три ночи без сна

Запах озона и разогретой фанеры въелся в кожу, волосы и даже, кажется, под ногти. Мастерская бюро «Солнцева» превратилась в декорацию к фильму про кораблекрушение: повсюду валялись обрезки бальсы, пустые баллоны из-под монтажной пены, стаканчики с застывшим кофейным осадком и шелуха от фисташек. Часы на стене показывали половину четвертого утра. Или ночи. Лина давно потеряла счет времени; единственным ориентиром служил Марк. Его ритм.

Они работали вторые сутки подряд. Спали урывками по сорок минут прямо здесь, на старом продавленном диване в подсобке, который пах пылью, старой шерстью и чужим отчаянием. Укрывались одним колючим пледом, который притащил Марк из багажника своей машины. Плед был один на двоих, и это обстоятельство волновало Лину гораздо больше, чем рухнувший график сдачи проекта.

Мир сузился до размеров чертежного стола, освещенного голой лампочкой на витом шнуре. Они перестали слышать шум Садового кольца за окном, гул вентиляции превратился в белый шум, а единственной музыкой стал сухой стук пластика о дерево Марк методично клеил узлы силовой рамы.

Угол не сходится, хрипло бросила Лина, потирая покрасневшие глаза. От недосыпа контуры предметов слегка плыли. Если мы поставим вертикальную стойку здесь, консоль второго этажа уйдет на два сантиметра. Балка провиснет.

Марк молча взял со стола штангенциркуль. Он ничего не говорил уже около часа, но его молчание было плотным, рабочим, заполняющим паузы лучше любых слов. Он подошел к ее столу, нависая сверху. Лина почувствовала запах его кожи соленый, немного резкий после бессонной ночи, смешанный с ароматом яблочного штруделля, крошки которого все еще липли к вороту его футболки. Пространство между ними нагрелось.

Он перехватил ее руку, разворачивая ладонью вверх. Дай разметчик. Его пальцы были горячими и шершавыми от работы с металлом и деревом. Контраст фактур грубая мужская кожа против ее тонкой, испачканной в графите руки послал привычный уже разряд тока куда-то под ребра. Она вложила в его ладонь хромированную рукоять, стараясь не смотреть на то, как близко их лица.

Солнцева, ты пытаешься впихнуть невпихуемое, наконец произнес он, не отстраняясь. Его дыхание коснулось ее лба. Законы физики плачут над твоим чувством прекрасного. Смести ось на пять миллиметров влево, перераспредели нагрузку на скрытый ригель, и твоя консоль будет висеть в воздухе вечно. Даже когда здание пойдет под снос.

Лина сглотнула. Гул в ушах заглушал звук его голоса. Ты предлагаешь мне изменить авторский замысел ради какой-то железяки? Я предлагаю тебе сделать так, чтобы этот садик не сложился карточным домиком при первом же порыве ветра, усмехнулся он. Твоя архитектура слишком красива, чтобы быть мертвой. Ей нужно дышать. А сейчас она задыхается под собственным весом.

Он выпрямился, возвращая ей пространство, и воздух показался ледяным. Лина уставилась в чертеж. Пять миллиметров. Он прав, черт бы его побрал. Как всегда. Она ненавидела эту его способность видеть скелет здания насквозь, игнорируя декоративную штукатурку.

На исходе третьих суток реальность начала давать сбои. Маша-стажерка давно была отправлена домой на такси. В мастерской остались только они двое, запах остывающего клея и вибрация станка в соседнем цеху.

Тяжелый сосновый брус выпал из ослабевших пальцев Лины. Время растянулось, как старая жевательная резинка. Она видела, как дерево медленно, бесконечно медленно переворачивается в воздухе, видела каждую занозу на его поверхности. Удар пришелся точно по плюсне левой ноги. Боль взорвалась ослепительно-белым пятном перед глазами.

Вопль застрял в горле, вырвавшись сдавленным, животным всхлипом. Лина рухнула на вращающийся стул, прижимая колени к груди. Дерево глухо ударилось об пол.

Тихо-тихо-тихо, голос Марка прозвучал откуда-то издалека, хотя он оказался рядом мгновенно. Тепло его груди столкнулось с холодом пота на ее спине. Он опустился на колени прямо на грязный бетон, игнорируя упавший брус, и взял ее стопу в свои ладони.

От этого прикосновения боль в ушибленных пальцах вдруг отступила на второй план, сменившись жаром, поднимающимся вверх по голени.

Где болит? Покажи пальчиком, его голос стал ниже, почти вибрировал. Таким тоном уговаривают напуганных детей или диких зверей.

Лина дрожащей рукой указала на место удара. Кожа там стремительно наливалась багровым. Марк задрал штанину ее потертых джинсов выше, обнажая узкую щиколотку.

Она зажмурилась. Это было невыносимо. Шероховатость его мозолей скользила по нежности ее подъема. Он массировал свод стопы большими пальцами, разминал каждый сустав с бережностью, которая никак не вязалась с его вечно спешащей, агрессивной натурой. Движения были уверенными, медицинскими, но ощущение от них было абсолютно интимным. Мир сузился до этих двух точек давления на коже. Шум города исчез окончательно. Осталось только тепло его ладоней и тяжесть во всем теле, ставшая вдруг ватной и сладкой.

Перелома нет, пробормотал он спустя вечность, не поднимая глаз. Его лицо было сосредоточенным, губы сжаты в тонкую линию. Просто сильный ушиб. Извини. Надо было закрепить струбциной. Моя вина.

Ты извиняешься? прошептала Лина. Голос звучал сипло, незнакомо. Горло пересохло. Что происходит? Где тот парень, который сбежал в Сингапур, потому что семейные ужины мешали ему думать о сингулярности Вселенной?

Его руки замерли. Он поднял голову. В тусклом свете настольной лампы тени под его глазами казались провалами, а радужка стала почти черной, поглотив остатки серого. Зрачки расширились, затягивая в свою глубину.

Да, просто сказал он. Извини.

И прежде, чем Лина успела найти в себе силы отдернуть ногу, разрушить чары, вскочить и убежать обратно в свой панцирь из сарказма, он наклонился ниже.

Он не целовал ее. Он уткнулся лицом в сгиб ее колена, чуть выше края закатанной штанины. Лина ощутила влажное тепло его дыхания сквозь ткань, щетину, царапающую кожу, и вдох. Глубокий, судорожный вдох, словно человек вынырнул из-под воды. Он вдыхал запах ее кожи, пыли, антисептика и чего-то сугубо личного, женского.

Черт возьми, почему сердце пропускает удар?

Пространство подсобки перестало существовать. Был только металлический привкус крови во рту от закушенной губы, тяжелая рука Марка, лежащая на ее бедре для равновесия, и абсолютная тишина внутри черепной коробки. Все предохранители, которые она выстраивала пять лет, сгорели синим пламенем от одного этого выдоха в ямочку под коленкой.

Нам нужен перерыв, прохрипел он, не отрывая лица от ее ноги. Голос сел окончательно. Иначе я сорву резьбу.

Лина смотрела на макушку его темных волос. На коротко стриженный затылок, где билась синяя жилка. Желание запустить пальцы в эти волосы, притянуть его голову выше, заставить поднять лицо и закончить то, что зависло в густом воздухе запахом клея и корицы, стало физически болезненным. Нестерпимым.

Диван, выдавила она, кивнув в сторону темного угла. Сорок минут. Потом правый узел крепления фасада. Он гуляет.

Марк тяжело поднялся. Протянул руку. Когда их ладони встретились, контраст грубости и нежности снова обжег электрическим током. Он помог ей встать, но вместо того, чтобы отпустить, повел ее к дивану, придерживая за талию. Каждый шаг отдавался тупой пульсацией в ноге и звенящей пустотой внизу живота.

Диван жалобно скрипнул старыми пружинами, принимая их обоих. Он лег вдоль стены, а она свернулась клубком на самом краешке, спиной к нему, боясь соприкоснуться даже тканью одежды. Воздух был наэлектризован. Казалось, если чиркнуть спичкой, мастерская взлетит на воздух.

Марк пошевелился. Потянул на себя угол колючего пледа, укрывая их обоих. И вместо того, чтобы оставить спасительный зазор, подгреб ее к себе вплотную. Прижал спиной к своей груди, обхватив поперек талии тяжелой рукой. Положил подбородок на ее макушку.

Лина окаменела. Сердце билось где-то в горле. Она чувствовала лопатками рельеф его грудной клетки, движение мышц при каждом вдохе, ровное, успокаивающее биение его сердца прямо напротив своих лопаток. Жар его тела просачивался сквозь тонкий хлопок ее футболки, согревая ту часть души, которую она привыкла держать замороженной.

Не дергайся, Солнцева, сонно пробормотал он ей в волосы. Мне нужна точка опоры, иначе меня разорвет центробежной силой. Спи.

И Лина послушалась. Впервые за три года она позволила кому-то держать себя в руках всю ночь. Она закрыла глаза, растворяясь в тепле мужского тела, в ритме его дыхания и в оглушительном осознании: назад дороги нет. Земля ушла из-под ног окончательно, и падать в эту пропасть оказалось самым правильным ощущением в ее жизни. Запах опилок, озона и яблочного пирога стал запахом дома.

Сквозь дрему она услышала, как он целует ее в висок. Сухо, едва касаясь губами. И мир окончательно перестал иметь значение.

Глава 3. Точка росы

Макет детского сада стоял посреди мастерской, залитый мертвенным светом люминесцентных ламп. Он был идеален.

Глухая зелень фасада перекликалась с цветом первой майской листвы за окном. Силовая рама, собранная Марком из бальсы и титана, казалась невесомой паутиной, но Лина знала: стоит нажать пальцем на консоль второго этажа та даже не скрипнет. Марк рассчитал узлы так, как не смог бы ни один алгоритм в их проектном бюро. В нем жила пугающая, первобытная точность.

Срок сдачи горел три дня назад. Сегодня утром заказчик прислал письмо: визуализации утверждены без правок, конструктиву дали зеленый свет. Угроза выселения миновала. Маша-стажерка уже уехала домой пить шампанское прямо из горла. Мастерская пахла озоном от работающей вытяжки, остывающим клеем и свободой.

Их совместной работе пришел конец.

Лина сидела на столешнице, болтая ногами, и смотрела, как Марк методично протирает штангенциркуль промасленной ветошью. Движения были размеренными, почти ритуальными. Он всегда собирал инструменты после завершения дела, стирая с них отпечатки пальцев. Словно закрывал гештальт.

Завтра привезут фанеру для чистовой отделки, нарушила тишину Лина. Голос прозвучал слишком громко. Я скинула тебе обновленную спецификацию по остеклению.

Марк кивнул, не поднимая глаз. Сложил ветошь ровным квадратом и убрал в металлический ящик стола. Звякнула тяжелая крышка. Этот звук показался Лине выстрелом стартового пистолета. Конец. Финиш. Расходитесь, граждане, представление окончено.

Он выпрямился, хрустнув затекшей спиной, подошел к окну и дернул шпингалет. Майская ночь ворвалась в цех вместе с запахом мокрого асфальта и далеким гулом Садового кольца. Стекло было холодным. Марк прижался к нему лбом, выдыхая пар.

Лина слезла со стола. Каблуки ее ботинок оставили следы в тонкой древесной пыли на бетоне. Она подошла ближе. Запах его кожи соленый, резкий, смешанный с ароматом яблочного штруделля, который все еще преследовал ее мастерскую ударил в ноздри. Пространство между ними снова начало сжиматься, становясь плотным и непроницаемым, как стекло, к которому он прижимался.

Ну что, инженер-конструктор? она попыталась улыбнуться, но губы дрожали. Поздравляю с успешным спасением утопающих. Контракт закрыт. Где подписать акт приемки-передачи?

Марк медленно повернул голову. В полумраке цеха белки его глаз фосфоресцировали. Он смотрел на нее долго, изучающе, словно видел впервые. Не архитектора Солнцеву, не удобную девочку Лину, которая пять лет назад варила ему кофе и терпеливо ждала по ночам, а совершенно чужого человека. И этот чужой человек пугал Лину до дрожи в коленях.

Ты боишься меня, сказал он вдруг. Тихо, констатируя факт. Без вопросительной интонации.

Воздух застрял в легких. Не говори глупостей, Марк. У меня дедлайн через полгода на жилой комплекс в Хамовниках. Мне некогда бояться. Мне бетон заказывать.

Боишься, повторил он упрямо и оттолкнулся от окна. Сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь запах металла, исходящий от его рук, смешивался с запахом дождя. Ты выстроила вокруг себя идеальный купол, Солнцева. Эко-материалы, плавные линии, безопасные углы, пандусы для маломобильных групп населения. Ни одной острой грани. Твоя жизнь сейчас похожа на мой чертеж всё просчитано до пятого знака после запятой. Никаких неожиданностей.

Лина отступила на полшага, пока лопатки не уперлись в холодный металл стеллажа с образцами ламината. Пути к отступлению не было. Да она и не хотела отступать. Эта усталость притворяться сильной выжгла ее дотла.

Пять лет назад ты называл это «самодостаточностью», процедила она, стараясь дышать ровно. Снисходительным величием аристократа. Помнишь свою теорию про яйцеклетку, которая замыкает кольцо? Так вот, мое кольцо мне нравится. Оно держит давление.

Уголок его губ дернулся вверх кривая, болезненная усмешка. Аристократ наблюдает за горизонтом, эхом отозвался он. А линия горизонта, Солнышко, имеет свойство отодвигаться всякий раз, когда к ней подходишь. Я тогда этого не понимал. Думал, если я буду бежать достаточно быстро, если построю самую высокую башню, получу самый сложный патент, то твой замок сам рухнет от зависти. Или ты сама выбежишь навстречу.

Он поднял руку и коснулся ее щеки тыльной стороной ладони. Металл еще хранил дневное тепло станков, шершавость въевшейся смазки контрастировала с нежностью ее кожи. Лина зажмурилась. Гул в ушах заглушил шум города.

Но дело было не в башнях, его голос стал ниже, сорвался на хрип. Теплое дыхание коснулось ее лица. Дело было в точке росы.

Лина открыла глаза. Что?

Точка росы, повторил Марк, наклоняясь совсем близко. Его зрачки расширились, поглотив серую радужку, превратив глаза в две черные бездны. Это температура, при которой воздух больше не может удерживать влагу. И вода начинает оседать каплями. На стекле, на металле... на ресницах. Я всю жизнь думал, что прогресс — это движение вперед. Линия, уходящая в бесконечность. Бесконечный набор целей. Сингапур, Шанхай, патенты, миллионы. Я бежал, потому что остановка казалась мне смертью.

Его вторая рука легла поверх ее кисти, лежащей на бедре. Ладонь была тяжелой, горячей, абсолютно реальной.

А потом я встретил тебя, продолжил он, глядя ей прямо в зрачки. Расстояние сократилось до опасного минимума. Ты ничего никуда не тянула. Ты просто была. Замыкала вокруг себя пространство, грела его своим дыханием. Когда ты спала, разметив мои чертежи, ты излучала такое абсолютное спокойствие, что рядом с ним вся моя вечная гонка выглядела жалким метанием крысы в колесе. Я посмотрел на свой внутренний термометр и понял, что достиг точки кипения. Еще секунда рядом с тобой, и я выпаду в осадок. Конденсируюсь. Остановлюсь навсегда.

Черт возьми. Воздух в легких закончился. Земля под ногами качнулась. Все эти пять лет она думала, что он ушел, потому что она была недостаточно интересной. Недостаточно амбициозной. Слишком правильной, слишком заземленной. Слишком... женщиной. Той самой низко дифференцированной яйцеклеткой из его студенческих философских бредней.

А он испугался.

Испугался чего? выдохнула она. Губы онемели. Себя, честно ответил Марк. Того, что твоя гравитация окажется сильнее моей центробежной силы. Я уехал не ради карьеры, Лина. Карьеру можно сделать и здесь. Я сбежал, потому что стоять на месте оказалось страшнее, чем падать в пропасть на скорости звука. Если бы я остался той ночью... если бы мы проснулись вместе в твоей постели... я бы перестал быть инженером. Я бы стал мужем архитектора Солнцевой. А мой отец учил меня, что мужчина должен оставить свое имя на карте мира, а не раствориться в жене.

Он горько усмехнулся, отстраняясь наконец от ее лица. Опустил руки, разрывая контакт. Холод бетона мгновенно добрался до спины Лины сквозь тонкую ткань футболки.

Как иронично, Марк отошел к своему столу, взял в руки забытый карандаш. Повертел его в пальцах. Я бежал от твоего спокойствия, чтобы обрести свое. Строил мосты, которые никому не нужны, считал нагрузки на фундаменты небоскребов, которые никогда не увидит живьем. Прогрессировал. А в итоге единственная конструкция, которую я спроектировал правильно за последние пять лет это силовой каркас макета детсада в Текстильщиках. Потому что там есть смысл. Там есть ты.

Тишина обрушилась на мастерскую тяжелым одеялом. Запах мокрого бетона снаружи смешивался с запахом разогретого днем металла внутри. Это был запах честности. Горький, ржавый, настоящий.

Лина оттолкнулась от стеллажа. Ноги слушались плохо, колени все еще дрожали от адреналина и откровения. Она сделала два шага, преодолевая разделявшую их пустоту. Остановилась вплотную.

Марк вскинул голову. Карандаш замер в его руке. Зрачки снова расширились, реагируя на ее близость. Он ждал удара. Насмешки. Высокомерного монолога о том, что женская сущность выше этих мужских рефлексий.

Вместо этого Лина взяла из его ослабевших пальцев карандаш и бросила на стол. Затем положила обе свои ладони поверх его груди, чувствуя сквозь тонкий хлопок футболки быстрое, загнанное биение его сердца. То самое сердце, которое чуть не разорвалось от страха перед ее любовью пять лет назад.

Знаешь, в чем разница, между нами, Марк? тихо спросила она, глядя на то, как поднимается и опускается его грудная клетка под ее руками. Моя среда действительно неизменна. Женское начало завершает деятельность в самоограничении. Я могу быть счастлива в четырех стенах, если знаю, что они наши. А твое... оно вечно нацелено вперед. Но горизонт нельзя догнать в одиночку. Для этого нужен кто-то, кто будет держать землю, пока ты тянешься к небу.

Она поднялась на цыпочки. Шероховатость бетонного пола царапнула босые ступни. Жар его тела опалил лицо.

Лина перестала слышать шум вентиляции. Мир сузился до темноты его расширенных зрачков. Она видела только, как часто пульсирует жилка на его шее.

Я больше не побегу, прошептал он, и эта фраза стоила ему видимого физического усилия. Он опустил тяжелый взгляд на ее губы. Куда мне теперь идти, если весь мой прогресс привел обратно к этому верстаку?

И прежде, чем она успела ответить, разрушить момент очередной броней сарказма, он наклонился.

Это не было похоже на поцелуй под дождем. Тот был истерикой двух одиночеств. Этот же пах озоном, страхом и сталью. Марк поцеловал ее жестко, требовательно, вкладывая в касание губ пятилетнюю вину, тысячи бессонных ночей в чужих городах и отчаянный голод по дому. Одной рукой он зарылся в ее волосы на затылке, фиксируя голову, не давая отстраниться. Другой обхватил талию, приподнимая над полом, впечатывая в свое тело так, чтобы она почувствовала каждый его напряженный мускул.