Синяк 1-го уровня

Три года мы с ней прожили в браке, и столько уже прошло с тех пор, как мы развелись. Удивительно, я мог не помнить, что делал вчера, но нашу жизнь с Натахой помнил досконально, почти каждую минуту. И помню все ее слезы, все слова. И самое поганое, сейчас я понимал, что она была права. Да, я был конченым алкашом и не видел в этом никакой проблемы. Я сломал ей жизнь. И себе тоже.

Я открыл глаза и вернулся в реальность. В комнате было темно, только свет от уличных фонарей падал на пол желтыми полосами. На тумбочке лежал телефон, а перед глазами, как и всегда, светилась панель. Только сейчас она все еще горела тревожным желтым: «Риск срыва: 45%».

Я понимал, что мог бы сейчас встать, одеться и пойти в лавку, чтобы купить бутылку, а может, и две сразу. И потом я бы вернулся, залился до зеленых соплей и смог бы забыться. Выкинул бы без труда из головы все эти картинки из нашей прошлой жизни и Натахин голос заодно. Вообще-то соблазн был большой.

А мог не пойти.

Я сжал кулаки так сильно, что почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Интересное наблюдение: боль немного отрезвляла. Так что я не стал поддаваться своему внутреннему алкашу, но решил сходить в магазин за продуктами. Элементарно надо было взять что-то похавать на вечер и, может быть, выходные. Вот тебе и повод проветриться, и дело полезное. Нужен был хлеб и кефир, как минимум. А там, может, еще что-нибудь к чаю возьму. Я накинул куртку и вышел.

Продуктовый магазин сиял неоновой вывеской через дорогу от моего дома. Чтобы дойти до него, мне пришлось петлять по двору, обходя лужи и грязь, но это все равно не заняло много времени. У входа нос к носу я столкнулся с двумя знакомыми рожами. Это были одни из моих старых-добрых собутыльников: Саня Кривой и Леня Ржавый. Тоже те еще алкаши со стажем. Саню прозвали Кривым не только потому, что у него левый глаз косил, но еще от того, что тот вечно ходил в каком-то перекошенном виде — то куртка на одно плечо сползла, то ботинок без шнурка, то рубаха наизнанку. Леня Ржавый — потому что вечно ржал. Даже когда не было повода. Даже когда его били. И смех у него еще был такой, как звук скрежета заржавевших шестеренок.

Они стояли у входа в магазин, переминались с ноги на ногу и явно кого-то ждали. Как меня увидели, так сразу их опухшие лица расплылись в счастливых беззубых улыбках.

— О, Алек! — заржал Ржавый. — Какие люди! А ты куда это пропал? Мы тебя так давно не видели, подумали, что ты или того… ну, отъехал, или закодировался.

— Да не, живой я, — ответил я сдержанно. — За хлебом вышел.

— За хлебом? Гонишь? — Кривой сощурил свой единственный нормальный глаз. — А че не за водкой? Пятница же сегодня, святое дело. Мы тут с Леней как раз закусь хотели взять, а на пузырь уже есть, скидывались всем двором. Давай с нами, Алек. Посидим, старые времена вспомним. Помнишь, как ты на спор через забор в гаражном полез и штаны порвал?

О да, помнил я много чего, не только это. Особенно запомнилось одно утро, когда я проснулся в луже собственной блевотины после одной из таких вот «посиделок». Помнил дрожащие руки, провалы в памяти и ощущение, что жизнь кончена. Нахрен мне эти воспоминания не сдались.

— Не, пацаны. Спасибо, конечно, но я не пью теперь. Вот прям совсем не пью. Даже по пятницам.

Они переглянулись. Ржавый даже ржать перестал, что было признаком крайнего изумления.

— Совсем? — уточнил Кривой. — Вообще-вообще? Ты че, заболел? Или преисполнился? Переобуться решил?

— Типа того. Так что без меня.

— Во даешь. — Ржавый почесал затылок, и по всему его виду было понятно, что он озадачен не на шутку. — Странно это, но дело твое, конечно. Слышь, Алек… — он замялся, переглядываясь с Кривым, и тот подтолкнул его локтем. — А у тебя сотки не найдется случайно? Ну, нам тоже на хлебушек. У нас так-то бабки были, но все на пузырь ушло. Жрать нечего, а хочется. Так, скромно, хоть буханку какую. Ну и пару сосисок, может. Ну и майонез, если уж совсем шиковать.

Я оглядел их с ног до головы без тени осуждения. Уж чья бы корова мычала. Они выглядели такими жалкими. Два побитых жизнью мужика, из которых десятилетиями не выветривался этиловый спирт. Одеты черт-те как, носы красные, глаза пустые. Но они не были мне чужими людьми, пусть мы и только бухали вместе. Ничего плохого они мне точно не делали.

— Денег не дам, — сказал я. — Пропьете же. А хлеб, сосиски и майонез возьму. Пошли.

Они снова переглянулись. На секунду я подумал, что от продуктов откажутся, потому что хотели выпросить на бутылку. Но в их глазах мелькнуло недоверие пополам с надеждой.

— Че, не гонишь? — спросил Кривой.

— Не гоню. Пошли, пока я добрый.

Мы зашли в магазин. Внутри приятно пахло выпечкой, а за кассой стояла толстая тетка в синем фартуке. Она глянула на нас с привычной брезгливостью. Еще бы, продавцы всех местных магазинов и ларьков нас прекрасно знали чуть ли не по именам. Надеюсь, смогу когда-нибудь отмыться от этой «славы».

Я взял корзину для покупок и сразу отправился в хлебный отдел. Там взял две буханки черного. Одну себе, а другую — Кривому и Ржавому. Потом зашел в молочный отдел и там закинул в корзину кефир. Им взял майонез и палку дешевой вареной колбасы — той, что пахнет чесночищем на полмагазина и стоит копейки. Эти двое топали за мной молча, как два хвостика. Ржавый лишь отреагировал, когда я положил в корзину колбасу. Он присвистнул, выражая одобрение.

— Слышь, Алек, а колбасу-то зачем? Целую палку? Мы ж просили только хлеб и пару сосисок.

— Не возникай, а?

Когда я выложил все набранное добро на ленту, тетка посмотрела на меня с немым удивлением, застывшим в глазах. Я прям читал вопрос, который больше всего сейчас волновал ее: «А где водка?». Ну, это было и понятно, потому что мы же всегда только водку и берем, а тут — раз, и продукты. Хлеб, майонез да колбаса.

— Оплачивайте, — сказала она.

Я расплатился и сразу отдал пакет с продуктами, которые купил знакомым, Кривому. Тот взял его дрожащими руками, заглянул внутрь, и на его перекошенном лице появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

— Алек… — начал он. — Ну ты это… спасибо тебе по-человечески. Мы ж не ожидали.

— Да хорош тебе. Просто поешьте хоть сначала, прежде чем бухать.

— Ты сам-то как? — спросил Ржавый каким-то нетипично серьезным и даже уважительным тоном. — Реально завязал? Или так, перерыв?

— Хотелось бы с концами, но оно же по-всякому бывает. Пока держусь.

— Ну давай, держись. — Он хлопнул меня по плечу. — Мы уж думали, ты с нами навсегда. А ты — смотри, как нормальный.

Я усмехнулся от этой формулировки. «Как нормальный». Интересно, это можно считать за комплимент? Боюсь, что в моем случае вполне можно, потому что очень долго я не был нормальным, с какой стороны ни посмотри.

В общем, вышли мы из магазина, и на том наши пути разошлись. Они побрели в сторону гаражей, где на большом старом бревне было их излюбленное место для пятничных посиделок. Я же отправился домой. У подъезда обернулся, так как услышал голос Кривого. Он зачем-то кричал чуть ли не через весь двор: «Алек, ты приходи к нам, если че. Мы тебя уважаем». Я махнул им рукой и вошел в подъезд.

Дома хотел было присесть и попить кефир, как система отвлекла:

«Доброе дело: помощь нуждающимся (продукты вместо денег). +4 кармы. Текущая карма: 21».

Ого, а так можно было? Вот это подгон от системы. Настроение заметно улучшилось после звонка Натахи, но послевкусие никуда не делось, как бы я ни старался вытравить мысли из головы.

И тут снова зазвонил телефон. Я глянул на экран. Тот же номер. Натаха. Да чтоб тебя.

— Алло.

— Алек, это я опять. Извини. Просто… — Она замолчала, подбирая слова. — Я хотела спросить. Ты правда не пьешь? Или это так, очередное «я завязал до завтра»?

— Правда. Стараюсь не пить. Уже почти неделю.

— Правда? — Она хмыкнула. — Рекорд. Раньше ты больше трех не держался.

— Ну вот.

Держусь.

Повисла пауза. Я слышал, как она дышит. И мне казалось, я слышу ее мысли. Она думала: «Врет. Как всегда врет». Или: «Может, правда? Может, изменился?» Не знаю. Я не умел читать мысли. Теперь я умел читать ауры, но по телефону аура не передавалась.

— Ладно, Алек. Я рада, если ты правда завязал. Это… ну, это хорошо. Может, у тебя жизнь наконец наладится.

— Уже налаживается. В слесари переводят. В понедельник обещали.

— В слесари? — удивилась она. — Ты? Слесарем? Сан Саныч, наверное, в шоке от такого поворота.

— Так он и переводит, кому же еще.

— Ну, молодец. Правда. Ладно, я пойду. Гоша звонит, наверное, с ума сходит. Говорю, сделка у него сегодня, а я его номер потеряла. Представляешь?

— Представляю.

— Бывай, Алек. Береги себя. И это… не пей больше.

— Постараюсь.

Я положил телефон и уставился в потолок. Внутри была пустота. Не та пустота, которая бывала после бутылки — мутная, тяжелая. Другая. Звенящая. Как будто из меня вынули что-то важное и оставили дыру. И эта дыра ныла. Просила наполнения. Просила привычного лекарства.

Система снова пискнула, чтоб ее:

«ТРИГГЕР ПРЕОДОЛЕН. РИСК СРЫВА СНИЖЕН ДО 15%. ПОЛУЧЕН БАФФ "ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ СТОЙКОСТЬ" (+5% К СОПРОТИВЛЕНИЮ СТРЕССУ, ДЛИТЕЛЬНОСТЬ: 24 ЧАСА). ХОРОШАЯ РАБОТА».

Я усмехнулся. Система уже называла меня алкашом. Как Шнырь. Как Сан Саныч. Как все вокруг. Но теперь это звучало не как оскорбление. Скорее как констатация факта. Да, я алкаш. Но я алкаш, который держится. Я прошел через срыв и восстановление, убил человека-паука в подвале и получил магический разряд. А только что поговорил с бывшей женой и не побежал в лавку за бутылкой.

Глава 8. "Награда" за труды

Время шло. После звонка Натахи в пятницу прошла суббота, а за ней и воскресенье. Я честно держался, но внутри что-то надломилось. Вот знаете, как говорят, на душе кошки скреблись. Вот так и у меня было. Скреблись еще как, и этот надлом постоянно увеличивали. Я все равно сопротивлялся, как мог. Работал, соседям помогал и даже сходил в парк покормить голубей. Не то чтобы я как-то особенно относился к голубям, просто система свистнула, что можно получить баллы за помощь природе. Ну я и подумал, чем кормление голубей не помощь? Я насыпал им хлебных крошек, и система выдала: «Доброе дело: забота о фауне. +2 кармы». Два балла. Это вроде и мелочь, но я радовался, как ребенок.

Таким образом, маленькими шажочками мне удалось добиться неплохого результата. К вечеру воскресенья панель показывала: «Карма: 35. До восстановления: 5 баллов». Это уже совсем ерунда, особенно если учесть, какой путь я уже проделал к этому моменту. Мне осталось сделать парочку условных ремонтов — и я снова буду в игре. Уйдет этот дурацкий статус кандидата на вылет. Я уже предвкушал, как в понедельник пойду на завод, отработаю смену, помогу кому-нибудь и наконец закрою этот дурацкий долг перед системой.

Но в понедельник меня ждали новые испытания.

Утром я открыл глаза не потому, что прозвенел будильник, как предполагалось, а потому, что на мою дверь обрушился шквал ударов. Да таких громких и настойчивых, что спросонья я даже подумал, будто кто-то петарды взрывает или вроде того. Я кое-как продрал глаза и сел на кровати, а потом посмотрел на часы. Циферблат выдал неутешительную новость: половина восьмого. Я проспал. Я, мать его, проспал. Не услышал будильник или проигнорировал его сигнал. Сейчас это уже имело мало значения. Это что, шутка какая-то? За дверью стояла баба Галя и орала:

— Никитин! К тебе этот пришел! С завода! Сан Саныч! Стоит в коридоре, матом кроет! Ты че, опять нажрался?!

Я вскочил с дивана, натянул джинсы, открыл дверь. В коридоре действительно стоял Сан Саныч — красный, как перезрелый помидор, в засаленной спецовке. Он держал в руке какую-то бумажку и размахивал ею, как флагом на демонстрации.

— Никитин! — заорал он, увидев меня. — Ты охренел?! Понедельник, восемь утра, смена уже час как идет! Я тебя в слесари перевожу с сегодняшнего дня, приказ подписан, люди ждут, а ты дрыхнешь! Ты че, бухаешь опять?!

— Я не бухаю, Сан Саныч, — сказал я сиплым со сна голосом. — Я проспал просто. Будильник сломался. Дайте мне десять минут, я…

— Проспал?!

— Он побагровел еще больше. Казалось, его сейчас удар хватит. — Ты проспал?! Ты знаешь, сколько я за тебя просил перед начальством? Да я поручился за тебя! «Никитин исправился, Никитин хороший работник, дайте ему шанс». А ты проспал?! В первый же день перевода?!

— Сан Саныч, я сейчас соберусь.

— Все! — Он швырнул бумажку на пол. — Забудь про приказ. Считай, что его и не было никогда! Не хочешь нормально работать — оставайся грузчиком и таскай двери. А если еще раз опоздаешь, то точно уволю.

Саныч развернулся на пятках и пошел прочь, грохоча ботинками по лестнице. Баба Галя стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и недовольно смотрела на меня. Ее явно так и подмывало отпустить какой-то комментарий, но держалась из последних сил. Я молча поднял бумажку с пола и развернул ее. Там действительно был приказ о переводе в слесари с сегодняшнего числа. С повышением зарплаты, все как полагается. Только вот теперь этой бумажкой можно разве что подтереться.

Я зашел обратно в свою комнату, захлопнул дверь и уселся на диван. И вдруг так тошно мне на душе стало, будто кошки уже там не скребли, а нагадили. Или даже не так. Будто они сначала там скребли, а потом сверху нагадили. Это было куда хуже, чем звонок Натахи. Такая тоска брала черная и беспросветная, как подвал, в котором я убил паука. Только на этот раз паук был внутри меня. Моментами он спал, но сейчас шевелил лапами и нашептывал: «Ты никто. Всегда был никем. Ты в очередной раз облажался. Но в этом нет ничего удивительного, потому что ты всегда все обламываешь. Будильник проспал, жизнь просрал, бабу просрал, кота просрал. А теперь и повышение просрал. У тебя талант все портить».

Я сидел, гипнотизировал стену и почти не мог пошевелиться. Впал в какое-то оцепенение. Мысли парализовывали, а взгляд еще и зацепился за эти чертовы карандашные отметины на обоях. Я же полз к этому, как червяк по асфальту, превозмогая боль, стыд, звонки бывших, встречи с бывшими друзьями. Я杀了 Нода в подвале и получил магический разряд. Я отказался от пива с Коляном и от ста грамм с дядей Вовой. Я честно очень старался все наладить, но сейчас казалось, будто все эти старания снова коту под хвост. Потому что вон оно как: один просранный будильник — и все, что ты делал до этого, кажется сущим пустяком.

Система тревожно заверещала:

«ВНИМАНИЕ! ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ТРИГГЕР! ПОТЕРЯ ПОВЫШЕНИЯ. УРОВЕНЬ СТРЕССА: КРИТИЧЕСКИЙ. РИСК СРЫВА: 67%. РЕКОМЕНДОВАНО: ДЫХАТЕЛЬНЫЕ УПРАЖНЕНИЯ, ОБРАЩЕНИЕ К БЛИЗКОМУ ЗА ПОМОЩЬЮ, МЕДИТАЦИЯ».

Ну супер, даже система в меня не верила, о чем вообще можно говорить? Какой огромный процент срыва она мне дает, а я ведь даже и не подумал еще о бутылке. Но теперь-то однозначно подумаю. Злость и отчаяние захлестнули меня с такой силой, что невыносимо было держать это в себе, а куда девать — я понятия не имел. Я думал, что, может, стоит заорать во всю глотку или хотя бы ударить кулаком в стену, но почему-то не мог. Просто сидел, молчал и продолжал прожигать карандашные полоски на стене. А потом встал, оделся и вышел из дома.

Добрел до ближайшего ларька и там купил бутылку виски. Не было ни малейшего желания глотать дешевый коньяк, пиво или водку. Решил так: коль уж срываться и просерать свою жизнь окончательно, то такое дело надо делать с размахом и триумфом. И вот совсем скоро заветная бутылка оказалась у меня в руках. Тяжелая такая, увесистая, с ровно наклеенной этикеткой. Она приятно холодила пальцы и обещала расслабление и покой.

Я шел домой довольно медленно, будто надеясь в глубине души, что смогу передумать. Но в голове одни и те же мысли гоняли по кругу: «Я заслужил. Я, блядь, заслужил. Семь дней держался и был хорошим мальчиком. Чинил розетки, унитазы, краны. Мусор, мать вашу, выносил. Голубей кормил нахер. Помогал бабе Рае, дяде Вове, бабе Гале. От Нода дом избавил. Я заслужил одну бутылку. Всего одну, не больше. Мне просто необходимо выпить и подлечить нервы. А завтра я снова пойду на работу и буду держаться. Это даже срывом не назовешь. Это просто отдых, как бывает у всех обычных людей. Я же могу устроить себе маленькую передышку, дать немного отдыха. Наградить себя как-то за труды».

Если честно, я прекрасно осознавал, что бессовестно вру себе, но мне было плевать.

Дома я обнаружил, что квартира полностью в моем распоряжении. Баба Галя куда-то ушла, тем и лучше, не будет жужжать на ухо. Я спокойно устроился на кухне, откупорил крышку и вдохнул аромат. А это и правда был даже не запах, а аромат. Такой пряный, с дымком, специями и древесными нотками. Я не разбирался в виски, но тут и разбираться не надо было. Хорошее пойло. Я налил в стакан примерно на три пальца и поднес к губам.

Система взвыла красным. Буквы расплывались из-за яркости:

«ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ РИСКА! СРЫВ НЕИЗБЕЖЕН! ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАНОВИТЕСЬ! ВСПОМНИТЕ ПРОШЛЫЙ СРЫВ! ВСПОМНИТЕ ВОКЗАЛ! ВСПОМНИТЕ…»

Я отмахнулся и отключил уведомления. Просто взял и нажал на крестик в углу панели. И все, наступила долгожданная тишина и покой. Никаких тебе уведомлений и ярких цветов прямо в глаза. Никаких тревожных гудков и процентов риска от каждого неверного шага. Только я, стакан и бутылка виски. Что может быть прекраснее?

Первый бокал пошел не так легко, как я рассчитывал. Виски обжег горло, но с учетом того, насколько я соскучился по алкоголю, мне это даже понравилось. Второй бокал разлился приятными теплыми волнами по груди. На третий бокал я почувствовал заметное расслабление мышц и то, как уходит напряжение, как растворяется в алкогольном тумане боль от разорванного приказа. Я пил и тупо смотрел в стену. Мне ничего не хотелось делать.

В общем, уговорил я таким образом где-то полбутылки за достаточно короткий срок. В голове бесконечно крутились обрывки мыслей. Они, очевидно, не были приятными. Какие-то оборванные и очень злые. «Правильно Натаха ушла. Серега сказал правду — ты тюфяк. Сан Саныч зря в тебя верил — ты его подвел. Ты всех подводишь. Всех. Всегда. Потому что ты — слабак. Конченый слабак». И я вроде пытался спорить сам с собой, но получалось довольно плохо. Особенно с учетом, что сейчас я опять сидел и бухал. Я смутно помню все подробности, но помню, что в какой-то момент швырнул с размаху стакан в стену, и тот разбился вдребезги. А я покачал головой и подумал: «Вот так же и моя жизнь. Вдребезги».

Проснулся я на полу от сильнейшей головной боли. Глаза тупо не хотели разлепляться, а каждое движение вызывало боль. Так еще и сраный телефон разрывался. Наверное, Сан Саныч звонил, или кто там еще. Я не отвечал. Отключил звук. Просирать жизнь так на полную катушку. Пошел в магазин, купил еще виски. На этот раз подешевле — деньги кончались. Пил прямо из горла, не закусывая. Вспоминал Натаху. Как у меня все внутри ухало от ее задорного смеха, а вот слезы ее я помнил смутно: уже частенько бывал пьяным. Вспоминал кота — большого, пушистого, рыжего. Как он мурлыкал. Как спал у меня под боком. А она его забрала. «Зачем забрала? Он же мой был. Он меня любил. Еще и матери его отдала, а он меня любил».

На следующий день бутылка была почти пуста. Я лежал на диване, укрывшись одеялом с головой. В дверь стучали — баба Галя. Кричала что-то про квартплату, что я «совсем охамел» и что она вызовет участкового. Я не открывал. Мне было все равно. Пусть вызывает. Пусть выселяет. Пусть увольняют. Пусть все катится к чертям. Я пил и плакал. Плакал и пил. Иногда проваливался в сон — тяжелый, мутный, без сновидений. Иногда просыпался и снова пил.

На четвертый день я проснулся снова на полу. Пустая бутылка валялась рядом. Мне пришлось очень постараться, чтобы принять сидячее положение, но я это сделал. Голова кружилась, и комната буквально плыла перед глазами. Мне было тяжело фокусировать внимание хоть на чем-то, а в голове была абсолютная каша. Еще и тело ломило так, будто я не бухал, а меня колотили каждый день чем-то тяжелым. Я даже попытался встать, но быстро понял, что это вообще не вариант. Ноги совершенно отказывались функционировать по назначению. Но тем не менее я пополз в ванную, цепляясь за стены. С трудом мне удалось подтянуться к раковине, чтобы просто умыться прохладной водой. А потом я глянул в зеркало.

На этот раз оттуда на меня смотрел натуральный покойник. Даже хуже, покойники хотя бы выглядят умиротворенно. На меня смотрело лицо, которое три дня подряд травили алкоголем. Опухшее, серое, с красными прожилками на щеках. Глаза — щелочки, заплывшие, мутные, как у дохлой рыбы. Белки — не белые, а желто-красные, в лопнувших сосудах. Под глазами — мешки, синие, как баклажаны. Щетина — недельная, клочьями, как у бомжа. Губы потрескавшиеся, с запекшейся кровью. На лбу — ссадина, видимо, я вчера ударился об угол стола, когда падал.

Я смотрел на себя и не узнавал. Хотя нет — узнавал. Это был я. Настоящий я. Он всегда вылезал наружу, сколько бы я ни держался. Три дня, неделя, месяц — неважно. Финал всегда был один: зеркало, опухшая рожа, красные глаза, пустая бутылка на полу.

Я включил систему. Она висела перед глазами тусклая, едва заметная, как экран телефона с почти сдохшей батареей. Буквы дрожали, но читались:

«УРОВЕНЬ: 0. КАРМА: -15. ШАНС ВЫЛЕТА ИЗ СИСТЕМЫ: 70%. ДЕБАФФ "ТРЯСУЧКА" АКТИВЕН: 3 ДНЯ. ХАРАКТЕРИСТИКИ: -70%. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПРИ ПОВТОРНОМ СРЫВЕ ВЕРОЯТНОСТЬ ВЫЛЕТА СОСТАВИТ 100%».

Я сполз по стене на пол. Сидел на холодном кафеле, обхватив голову руками. Я ненавидел себя так сильно, как только можно ненавидеть человека. Я ненавидел свою слабость, свою никчемность, свою неспособность держаться больше недели. Ненавидел будильник, который не сработал, ненавидел Сан Саныча, который разорвал приказ, ненавидел Натаху, которая выходила замуж за Гошу, и Гошу этого тоже ненавидел. Ненавидел весь мир. Но больше всего — себя.

Прошло, наверное, полчаса. Или час. Я не знал. Я поднялся на ноги — шатаясь, держась за стену. Подошел к окну. Во дворе горел фонарь. Под ним сидели алкаши и играли в домино. На телефоне были пропущенные звонки. Я не перезванивал. Мне было стыдно. Так стыдно, что я не мог заставить себя даже взять телефон в руки.

Я лег на диван и укрылся с головой. Закрыл глаза.

Хотелось умереть.

Просто исчезнуть.

Раствориться.

Чтобы не было ни этого дивана, ни этой комнаты, ни этого города, ни этой жизни.

Г