Любовь на грани ненависти

Эмма Смит

Любовь на грани ненависти

Любовь на грани ненависти

Любовь на грани ненависти Emmasmit

1 глава

Глава 1. Азалия

Я слышу, как темнота в моей комнате начинает шевелиться, будто она сама дышит. Сон длинный и узкий, как коридор под землей, и в нём я одна с тем, что прячется за темнотой. Мне снится не светлая комната и улыбка мамы, а шум ремня и холодный взгляд отчима, который приходит в дом без приглашения и превращает его в место, где можно забыть, что ты человек. Но сейчас – не ночь, а полудремота – и всё ещё держится за меня тугой петлёй. Ремень висит на стене рядом с дверью в белой тени, и я знаю, что засыпать здесь нельзя. Не сегодня.

Я пытаюсь сделать ещё один вдох. Но воздух будто зашёл в угол и застрял где-то в груди. Вечер пахнет влажной бумагой и старым ладаном из соседнего дома, и я чувствую, как изнутри ломается что-то маленькое и беззащитное. В голове роятся обрывки образов: крик мамы в другой комнате, её голос, который звучит сурово и не слышит меня, и шаги отчима – тяжёлые, как удар по языку, которым ты пытаешься произнести своё имя. Я зажимаю пальцем грудь, как будто это может остановить дрожь, которая идёт из самого дна меня.

Сон снова обступает меня. Этот сон возвращается часто: тьма, ремень, его смех, холод металла на коже, и вдруг – пустота, как глухой выстрел в памяти. Я знаю, что это всего лишь иллюзия, но она выглядит слишком реальной, чтобы отделаться от неё так просто. Я пытаюсь кричать, но в горле стоит камень. Я пытаюсь двигаться, но мои руки и ноги кажутся кусковыми, сжатыми невидимой рукой, которая не хочет отпускать. В такие моменты мне кажется, что я маленькая, незначительная и неважная – как вещь в чужой комнате, которой её хозяин не замечает, потому что она слишком тихая и слишком сомневающаяся в своей силе.

Где-то рядом мать. Её шаги по коридору звучат как гром, и я думаю: вот она придёт и скажет, что всё нормально, что это был просто кошмар, что завтра будет лучше. Но она не приходит. Её голос звучит в дверной царапке: «Меня начинают бесить твои кошмары, Азалия. Ты дашь мне выспаться?!» Она говорит это резко, как будто на сцене, где она главная актриса, ей хочется сменить репризу. Дверь хлопает. Я оказываюсь снова в темноте одной и понимаю, что моя ночь ещё далеко от конца. Я закрываю глаза и пытаюсь забыть звук её голоса, забыть тот холод, который прячет меня внутри.

Потом всё смещается. Я открываю глаза, и комната кажется не такой уж маленькой, но точно не безопасной. Я смотрю в зеркало напротив кровати и снова ищу в себе то, чего не хватает, то, что подскажет мне, как дышать правильно, как не позволить страху забрать мою жизнь целиком. Я включаю светофор света на стене и вижу своё отражение – глаза слишком красные, щеки мокрые, волосы стоят дыбом, как у зверька после ночи в клетке. Но в этом отражении есть что-то твёрдое. Я замечаю, как мои плечи постепенно опускаются, как дыхание перестаёт трястись так сильно, как мне хочется верить, что я могу выжить здесь и сейчас.

Потому что сейчас утро. Или почти утро. Время кажется другим, когда ты живёшь на грани между домом, который должен быть твоим убежищем, и местом, которое становится тюрьмой. С тех пор как умер папа, мама ни разу не обращала на меня внимания. Она вышла за человека, которого даже не знала, чтобы просто у неё был муж. Ей нужен был другой человек, рядом, чтобы дом не выглядел пустым. А мне приходится терпеть ужасное отношение моего отчима ко мне. Я не забываю этого. Никогда. Эти слова снова звучат внутри меня, как отдалённый сигнал тревоги: не забывай, не забывай, что ты пыталась просить о помощи, и тебе никто не поверил.

Я встаю. На подоконнике лежит моё укрытие на ночь – маленькая сумочка, в которую я складываю самые ценные вещи: фотографию папы, которая согревает меня, простую цепочку от бабушки, которую иногда держу в руках до предательства и забываю, как она выглядит, и, конечно, маленькую гребёнку – символ утра, когда всё ещё может измениться. Я не выхожу за пределы комнаты, но знаю, что время подумать стало давать мне шанс, который раньше казался недостижимым. Я была девятнадцать раз напугана, и каждый раз я думала: вот сейчас, вот сейчас всё закончится. Но я снова просыпаюсь в той же квартире, и всё начинается заново.

С телефоном в руке я читаю новое сообщение, которое пришло пять часов назад, и оно снова звучит как живой голос. «Азалия, у меня отличные новости – тебя приняли в университет! Ты можешь уже собираться ко мне, подруга.» Это голос Кевина – мой лучший друг, который жил здесь до того, как мне исполнилось пятнадцать. Он уехал с родителями. Как только он уехал, я осталась одна. И это разбивало меня. Я пыталась быть сильной, но не получалось. И вот я решила тоже уехать отсюда. Мама знает, и она рада послать меня из этого дома. Единственной проблемой будет мой отчим, который не захочет отпускать меня.

Сообщение греет сердце, но не снимает тревоги. Я знаю, что отъезд – не просто прогулка по парку: это риск, это смена адреса, это начало пути, который может привести меня к новой жизни или к тому, что я окажусь совсем одна в чужом городе без родной опоры. Но мысль об университете, о Чехове города, о независимости, о том, что есть кто-то, кто может поверить в меня, – всё это звучит как обещание света в конце туннеля. Я слышу голос Кевина в голове, его смех – «ты сможешь, Азалия. У тебя талант. Ты сможешь стать тем, кем хочешь» – и понимаю, что это не просто слова. Это карта, которую можно держать крепко, чтобы не потеряться в ночи.

Я встаю и начинаю закрывать окно в душные мысли. Впереди длинный путь. Но сначала – утро, которое нужно пережить без лишних драм, без криков и слёз без причины. Я хозяйничаю на своей маленькой кровати, складываю вещи, которые, по сути, неразделимы: паспорт, справки, бутылку воды, маленькое полотенце. Я попытаюсь выглядеть так, чтобы мама не сомневалась в моих намерениях. Я не хочу подвести её, но и не хочу жить в страхе. Я знаю, что моё будущее не будет зависеть от того, какие решения принимают другие люди относительно меня. Я решаю, что моё будущее будет моим.

Я хочу забрать самую необходимую копию своих документов, немного денег, которые удалось спрятать в углу ящика, и ту вещь, которая для меня важнее всего – фотографию папы. Она напоминает мне, что не всё ещё потеряно, что он видел во мне девушку, а не просто жертву, что даже в самых темных углах где-то есть свет.

Я имею дело не только с тем, что внутри меня. Вокруг – мир, который будто заблокирован от меня, но всё же продолжает жить. Мама, вероятно, думает, что если она будет держать дом в порядке и нас в чётком графике – всё будет хорошо. Но я знаю, что это не так. В доме, где правит страх, мир невозможен. Я не хочу, чтобы мой отчим стал моим единственным воспоминанием о доме. Я хочу, чтобы моё имя снова зазвенело без дрожи, чтобы мой голос мог услышать кто-то, кто не будет прятать глаза, когда он видит меня.

Утро превращается в половину дня. Я не буду ждать, когда он снова зайдёт в комнату и начнёт говорить тяжёлым голосом, как он перекладывает слова, чтобы ранить меня. Сегодня я сделаю шаг к свободе, как бы рискованно это ни было.

Я слежу за током мыслей, записанных на бумаге в моём блокноте: «Пусть добрый путь начнётся с оврага, но не закончится на краю пропасти. Пусть путь будет долгим, но когда я приду к тебе – к университету – я скажу: я выжила. Я снова стала собой.» Эти строки, написанные вчера вечером, звучат в моём воображении как обещание.

Чувствую, как волнение наполняет меня, как искра, готовая воспламениться. Может, сегодня всё изменится. Может, это будет тот самый день, когда я перестану быть пленницей своего страха и начну строить свою жизнь заново. Я вдыхаю, собираясь с мыслями, и понимаю: я не одна. У меня есть Кевин, у меня есть мечта, у меня есть шанс. И даже если путь будет трудным, я готова сразиться за своё светлое будущее.

Глава 2: Азалия

Я сидела на кухне, укрывшись в своей тишине, как в тёплом одеяле. Холодный свет из окна ложился на стол, делая каждый предмет вокруг чужим. Мой отчим сидел напротив, ссутулившись над какими‑то документами. Он допивал свой чай, и каждый его глоток звучал в тишине, как предвестие шторма – отмерял секунды до взрыва.Я старалась не шевелиться. Даже вилка в моей руке казалась слишком громкой, слишком дерзкой. Еда на столе была как что‑то запретное, будто я не имела права на кусок хлеба в этом доме. Я чувствовала себя пленницей в собственном жилище, и страх сжимал грудь стальными тисками, не давая нормально дышать.Стивен перевернул страницу, нахмурился. Его глаза – обычно холодные, пустые, как мутное стекло – вдруг наполнились мрачной тенью. Он ещё раз пробежался взглядом по строкам, потом резко вскинул голову.В одно мгновение его рука взметнулась – чашка с чайным осадком со звоном полетела на пол. Звук разбивающегося фарфора разорвал тишину, как выстрел. Горячий чай брызнул по плитке, некоторые капли долетели до моих босых ног.Сердце забилось сильнее, будто пытаясь пробить путь наружу. Я машинально съёжилась, спина вжалась в спинку стула. Его взгляд, тяжёлый и злой, впился в меня.– Что ты так на меня смотришь?! – прорычал он.Я даже не смотрела на него. Я смотрела куда‑то мимо, на трещинку в стене. Но ему всегда было достаточно повода, чтобы сорваться.

Я опустила голову ещё ниже, стараясь стать незаметной, как тень под столом. Выученный рефлекс: не спорить, не отвечать, не дышать громко.В этот момент в кухню вошла мама. Она остановилась на пороге, увидела разлитый чай, осколки чашки, мою сжавшуюся фигуру и лицо Стивена, перекошенное злобой.– Стив, что произошло? – её голос был тихим, дрожащим, как будто она говорила с ядовитой змеёй, боясь спровоцировать укус.Она осторожно дотронулась до его руки, но он резко дёрнул её, будто она обожгла его. Мама отступила назад, её лицо исказилось от страха.– Почему я не знал, что Азалия переезжает в Нью‑Йорк? – его голос был тяжёлым, угрожающим. В каждом слове скрежетало что‑то опасное.У меня в голове мгновенно зашумело. Это был конец. Все попытки скрыть наши планы рухнули, как карточный домик. Я уставилась на документы у него в руках. Как он узнал, что в этих бумагах? Приглашение? Подтверждение поступления? Кто‑то проболтался?– Что тебя смущает, Стив? – неуверенно спросила мама, пытаясь хоть как‑то сгладить ситуацию. – Она же… она поедет учиться…– Ты, блять, не понимаешь??? – он почти взревел, и по моим рукам побежали мурашки. – Она уедет так далеко, и вместо учёбы будет только заниматься грязными вещами!Он произнёс это с мерзкой ухмылкой, словно наслаждаясь каждым своим словом, смакуя их.– О чём ты говоришь! – воскликнула мама, её голос сорвался. – Азалия едет туда УЧИТЬСЯ! Это её шанс, Стив! Зачем ты такое говоришь?!Он медленно повернул голову к ней, и в его взгляде было столько презрения, что воздух в комнате, казалось, стал тяжелее.– Какая мать, такая и дочь, помни, – процедил он. – Ты сама была такой. Не делай вид, что забыла.Его слова резали, как лезвие ножа. Я видела, как мама едва удерживала слёзы, её плечи мелко дрожали.– Значит, теперь я шлюха? – прошептала она, и её голос был полон боли, не защищённой ничем.– Ты та, кем я тебя назвал, – рявкнул он. – И не смей мне перечить. Ты – НИКТО. Поняла? Никто, блять. И твоя дочь – такая же.Раньше в такие моменты я будто исчезала внутри себя, уменьшалась до точки. Но сейчас внутри, под всеми слоями страха, что‑то дрогнуло, вспыхнуло и начало разгораться. Пламя. Я вдруг устала быть этой точкой. Устала быть молчащей целью для чужой ненависти.Мама, не поворачиваясь ко мне, с каким‑то отчаянным упрямством произнесла:– Азалия, собирай вещи. У тебя сегодня рейс в пять часов вечера. Я попрошу кого‑нибудь из подруг отвезти тебя.Её слова прозвучали неожиданно твёрдо, как удар молотка. На секунду в кухне воцарилась полная тишина. А потом последовал удар.

Стивен ударил её так резко, что её голова откинулась в сторону. Она качнулась, схватилась за край стола, чтобы не упасть. Глухой хлопок его ладони о её щёку отозвался у меня внутри, как взрыв.

Это был первый раз, когда мама хоть как‑то встала на мою сторону. И вместо радости я почувствовала только холодную, чёрную пустоту.Я медленно вдохнула. Потом ещё раз. И встала. Ноги подкашивались, но я заставила себя выпрямиться, поднять голову.– Стивен, – сказала я ровно, – ты уже ничего не сможешь сделать.Он повернулся ко мне, ожидая увидеть привычную забившуюся в угол девчонку. Но я впервые за все годы не отвела взгляд. Я смотрела прямо ему в глаза – в эти узкие, злые щёлки.– Что? – прошипел он. – Повтори.– Я. Сказала. Ты. Уже. Ничего. Не. Сможешь. Сделать, – отчеканила я, чувствуя, как с каждым словом у меня растёт внутри странная, незнакомая сила.– Ты, сука, кто такая, чтобы со мной так разговаривать?! – он шагнул ко мне, но я не отступила.– Я та, которой ты годами вытирал ноги, – ответила я хрипло, но твёрдо. – Но сегодня всё закончилось. Я уже поступила в университет. Если я не появлюсь там вовремя, я позвоню Кевину. И он отправит сюда полицию. За ограничение прав, за угрозы, за побои. С восемнадцати лет я сама решаю, где мне жить и что делать. И ты это прекрасно знаешь.Его рука, всё ещё вздёрнутая после удара по маме, замерла. Я впервые видела в его глазах не только ярость – там мелькнуло что‑то похожее на растерянность и понимание. Он был злым, грубым, жестоким – но не совсем глупым. Он ЗНАЛ, чем это может для него обернуться.Мама смотрела на меня широко раскрытыми глазами, словно впервые видела во мне не ребёнка, а кого‑то другого – взрослую. Сильную. Способную защищаться.

Стивен медленно присел на корточки рядом со мной, приблизившись так, что я чувствовала его тяжёлое, неприятное дыхание.– Слушай сюда, дрянь, – прошипел он, упираясь ладонями в пол. – Едь куда хочешь. В свой ебаный Нью‑Йорк, в чёртову Америку, на край света. Но чтобы я больше тебя тут не видел. Никогда. Ты меня поняла?Я молчала, глядя на него сверху вниз.– И запомни, – продолжал он, губы скривились в звериной усмешке, – ты НИКОГДА не получишь ни от меня, ни от своей матери ни цента. Выросла, да? Такая самостоятельная? Вот и будешь бегать и ЗАРАБАТЫВАТЬ себе сама. Как все эти… – он сплюнул в сторону. – Это твой выбор.Что‑то в его голосе говорило, что он хочет меня этим унизить, сломать – лишением денег, лишением «поддержки». Но эта угроза прозвучала для меня не как приговор, а как освобождение.– Замечательно, – ответила я холодно. – Ты и так никогда мне ничего не давал. Если и кидал купюру, то потом забирал обратно, как кость, которую можно у собаки отнять. Так что не утруждайся, Стивен. Я не рассчитывала на тебя ни вчера, ни сегодня, ни завтра. И да – я буду зарабатывать себе сама. И по крайней мере знать, что это МОИ деньги, а не подачки от человека, которого я презираю.В его глазах сверкнула ярость, смешанная с обидой – его укололи по самолюбию. Он резко выдохнул, выпрямился, развернулся и ушёл, хлопнув дверью так сильно, что стекло в раме дрогнуло.Я ещё секунду стояла, прислушиваясь к гулкому эхоу удара двери. Потом выпрямилась ещё чуть больше. Спина перестала быть согнутой. Я почувствовала, как внутри меня вместо страха впервые в жизни поселилось чувство – не полной, но всё же – свободы.– Спасибо, – тихо сказала я, глядя на маму.Она смотрела на меня с каким‑то странным, смешанным взглядом – страх, вина, злость, растерянность.– Я это сделала не ради тебя! – вспыхнула она, голос сорвался на крик. – Я просто хочу, чтобы ты ушла и НИКОГДА не вернулась. Ты видишь, в каком состоянии наши отношения со Стивом, Азалия? Ты видишь, до чего всё дошло?!Я даже не сомневалась. Конечно. Опять я виновата.– Я уеду, – сказала я спокойно. – И, возможно, ты действительно больше никогда меня не увидишь, мама. Я искренне надеюсь, что ты будешь счастлива со своим мужем.Впервые за всё это время я не пыталась её переубедить, не просила понять, не оправдывалась. Я просто сказала – и точка. Мне не нужно было её благословение. Я забирала только себя.Я пошла в комнату за чемоданом, и каждый мой шаг по коридору был твёрдым. Я складывала вещи внимательно, не хаотично, а будто собирала новую жизнь по кусочкам: одежда, документы, несколько книг, телефон, наушники.«Я лучше просижу четыре часа в аэропорту, чем ещё хотя бы минуту побуду в этом доме», – подумала я, застёгивая молнию чемодана. И впервые эта мысль не пугала, а успокаивала. ***

Киара заехала за мной ровно в тот момент, когда я закончила сборы. Я спустилась вниз с чемоданом, и влажный воздух улицы показался мне чище, чем когда‑либо.Машина подъехала к подъезду, и я увидела её – Киара высунулась из окна, махнула мне рукой. На её лице была та самая улыбка, от которой становилось легче дышать.– Привет, Азалия! – воскликнула она, выскакивая из машины, чтобы помочь с чемоданом. – Ты готова к новому началу? Нью‑Йорк – это просто потрясающе!Её голос был наполнен радостным волнением, и на его фоне мой дом за спиной казался ещё мрачнее и холоднее.– Более чем, – ответила я, бросив последний взгляд на окна квартиры. Ни одно из них не выглядело как «дом». Просто бетонная коробка, где я оставляю свои страхи.Мы загрузили чемодан в багажник и сели в машину. Как только двери захлопнулись, я почувствовала, будто между мной и прошлой жизнью образовалась невидимая стена.Киара завела двигатель, включила музыку, и мы выехали со двора.– Ты даже не представляешь, как там классно! – сразу заговорила она, словно боясь оставить меня наедине с мыслями. – Эти высотки, яркие огни, толпы людей – там жизнь кипит круглосуточно. Ты обязательно влюбишься в этот город, вот увидишь!Я смотрела в окно, где знакомые дома сменялись магазинами, остановками, дорогими чужими машинами. И её слова становились фоном к моим мыслям. Но этот фон был светлым.– Представь, – продолжала она, размахивая одной рукой, – ты идёшь по Манхэттену. Вокруг небоскрёбы, такие высокие, что кажется, будто они подпирают небо. Стёкла сияют, всё в огнях… Ты реально чувствуешь, что находишься в центре мира.Я попыталась представить. Я – не на этой кухне, не под его криками, не под мамиными обвинениями. Я – в городе, где никто не знает, кто я.– А ночью там просто сумасшествие, – мечтательно улыбнулась Киара. – Таймс‑сквер вся в экранах, рекламных щитах, всё сверкает. Ты стоишь среди тысячи людей, слышишь десятки языков, и в какой‑то момент понимаешь, что ты часть чего‑то огромного. И в этом огромном мире тебе не нужно ни у кого спрашивать разрешения жить.Я невольно улыбнулась. Эта мысль – не просить разрешения – была для меня новой.– И там столько всего интересного! – не унималась она. – Центральный парк – это отдельная вселенная. Огромное зелёное сердце города. Представь: небоскрёбы вокруг, а ты сидишь на траве, слушаешь уличных музыкантов. Осенью там листья как из фильма – жёлтые, оранжевые, красные. Вокруг бегуны, собаки, люди с кофе…—Звучит… как другой мир, – сказала я.– Так и есть, – кивнула она. – Другой, где тебе не надо каждый день ждать, когда кто‑то кинет чашку об пол.Я сглотнула. Она знала достаточно, чтобы понимать. Но не переборщила с жалостью – и за это я была ей благодарна.– Ты сможешь ходить в музеи, – продолжала она, – Метрополитен, МоМА… Там картины, скульптуры, о которых мы только в учебниках читали. Ты сможешь просто зайти в маленькую галерею на углу, а там – выставка какого‑нибудь сумасшедшего художника. И всё это – в шаговой доступности от тебя.Я слушала её и постепенно чувствовала, как тяжесть в груди становится чуть легче. Как будто с каждым её словом кто‑то незаметно приоткрывал окно в комнате, полной дыма.– Кофейни, – добавила Киара, улыбнувшись. – О, ты влюбишься в кофейни Нью‑Йорка. Там в каждой – своя атмосфера. Где‑то играют джаз, где‑то сидят люди с ноутбуками, пишут сценарии, книги, проекты. И никто не орёт на них, что они «никто» и «ничего не добьются». Наоборот – там странно, если ты ни над чем не работаешь.– Подходит мне, – тихо сказала я. – Я как раз собираюсь что‑то из себя сделать.– Вот и прекрасно, – ответила она. – У тебя всё получится, Аз. Ты даже не представляешь, как сильно ты изменилась, пока готовилась к этому шагу. Ты уже не та девочка, которая молчит и терпит.Я посмотрела на неё. В её словах не было пустого утешения. Они звучали твёрдо, как факт.– Ты ведь не пожалеешь об этом, правда? – спросила она, уже подъезжая к аэропорту. – Вернуться ты всегда успеешь. Но я очень надеюсь, что не захочешь.– Нет, – ответила я. – Я уверена, что это будет лучше, чем здесь. Даже если будет трудно – это хотя бы будет МОЯ трудность. Аэропорт встретил нас людским гулом, запахом кофе, суетой чемоданов и голосами из динамиков. Я шла, вцепившись в ручку своего чемодана, и чувствовала, как каждый шаг уводит меня всё дальше от той квартиры, от той кухни, от его крика.Мы сдали багаж, прошли регистрацию. Киара помогла мне разобраться с посадочным. Потом мы стояли у входа в зону досмотра.– Напишешь мне, как приземлишься, – сказала она строго. – И видео сними, как выйдешь из аэропорта. Я хочу увидеть твоё лицо в этот момент.– Обещаю, – кивнула я. – Спасибо, что была со мной. Если бы не ты…– Если бы не ты, – перебила она мягко, – этого бы всего не было. Ты сама это сделала. Ты сама встала и сказала ему всё в лицо. Это ты себя вытащила, Аз.Я обняла её. Обняла крепко, по‑настоящему. И в этот момент поняла, что, даже уезжая, я не ухожу в полную пустоту – у меня есть люди, которые верят в меня. Самолёт набирал высоту, а я смотрела в иллюминатор, как родной город уменьшается, превращается в карту, а потом – в пятно. Где‑то там остался Стивен, его крики и разбитая чашка. Где‑то там осталась мама, которая не смогла выбрать меня, но на секунду всё‑таки попыталась.Я больше не могла на это повлиять. Но могла – на то, что будет дальше.Полёт тянулся, но мне казалось, что я лечу не просто над океаном – я лечу из одной реальности в другую. Я представляла Нью‑Йорк всё ярче:Я выхожу из аэропорта Кеннеди или Ла‑Гуардия, а навстречу мне – влажный, плотный воздух, в котором смешаны запахи керосина, города и чего‑то нового.Такси, жёлтые машины, гудки, диспетчеры, крики, чемоданы.Я сажусь в машину, называю адрес университета. Таксист кивает, включает счётчик, и мы едем по ночным шоссе, где вдали уже виден огненный силуэт Манхэттена.И вот – Нью‑Йорк:Город, который не спит. Город, где небоскрёбы рассекают небо, а огни отражаются в стёклах так, будто вокруг миллион маленьких солнц. Я иду по улице, и никто не кричит на меня за то, как я смотрю. Никто не называет меня «никто». Людям, спешащим мимо, всё равно, откуда я и какую чашку кто‑то швырял в мои ноги. Для них я – просто ещё один человек. И в этом – удивительная свобода.Толпы людей, огромные экраны, яркие рекламные щиты. Шум такой, будто город сам с тобой разговаривает – не унижает, не давит, а будто предлагает: «Смотри, вот столько всего. Выбирай». Я стою посреди этого света, моё лицо подсвечено сотней разных огней, и в голове только одна мысль: «Я вырвалась».– Нью‑Йорк… Надеюсь, ты готов. Потому что я – да.

Глава 3

Глава 3: Азалия

Я стою лицом к университету, и сердце колотится так громко, что кажется, его слышит весь Нью-Йорк. Передо мной – NYU. Мой NYU. Самый престижный университет страны, о котором я читала в интернете ночами, смотрела видео, рассматривала фотографии кампуса и всегда думала: «Это не для таких, как я». А теперь я здесь. На тротуаре, перед высоким старинным зданием, которое выглядит как из фильма, а не из моей жизни.Величественные корпуса тянутся вверх, стекло, камень, линии, арки – всё кажется слишком реальным и одновременно нереальным. Как будто я во сне. В груди щемит: мечта, которая так долго была где-то далеко, за толстой стеной реальности, вдруг стала осязаемой. Я делаю вдох, но воздух словно застревает где-то в горле.«Я правда здесь…» – думаю я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. От радости. От страха. От того, что я больше не там, где была. И не знаю, куда приведёт меня это «здесь».

Вдруг сзади меня кто-то крепко обхватывает руками. Я вздрагиваю так, будто меня ударили током, и резко вскрикиваю, уже готовая вывернуться и дать по лицу.– Ты так повзрослела, Аза! – раздаётся смеющийся, до боли знакомый голос у самого уха.Я замираю. Сердце делает скачок, и мир как будто переключается в замедленный режим.Кевин.

Я резко оборачиваюсь, буквально вырываясь из его объятий, и смотрю на него. И не узнаю. И всё-таки узнаю.Он стал выше. Намного выше. Его плечи теперь широкие, спина прямая, челюсть чёткая, скулы резкие. Волосы чуть длиннее, чем раньше, слегка растрёпанные, будто ветер специально уложил их идеально небрежно. Глаза – те же. Тёплые. Зелёные. Мои любимые зелёные глаза из детства.«Это… Кевин?» – пронзает мысль.– Я… – у меня перехватывает дыхание. – Кев? Это правда ты?

Он улыбается, и в этой улыбке всё моё детство, Индиана, запах старого дерева в школе, наши общие тайны, смех до колик в животе. Его взгляд скользит по моему лицу так внимательно, что мне становится неловко.– Кто же ещё, Азка? – тихо произносит он, и это забытое прозвище больно и сладко царапает сердце.Я чувствую, как мои щёки вспыхивают. Я бросаюсь к нему и обнимаю. Обнимаю так, будто боюсь, что он исчезнет, если ослаблю руку хоть на секунду.– Я так рада тебя видеть! – выдыхаю я ему в плечо, вдыхая его запах – что-то тёплое, с нотками мужского парфюма, совсем не того подросткового одеколона, который был раньше.– Не так сильно, как я, – шепчет он мне в волосы почти неслышно, но я всё равно улавливаю. И сердце делает еще один опасный кувырок.Он обнимает меня крепче, дольше, чем это принято между «просто друзьями». Его руки чуть дрожат, и я внезапно понимаю, что он тоже нервничал. Что он ждал этой встречи не меньше меня. Может… даже больше?Я отстраняюсь первая, потому что боюсь, что если не остановлю себя сейчас, то могу остаться в этих объятиях навсегда.– Ты так изменился, – говорю, пытаясь ухмыльнуться легко, будто у меня внутри не бушует ураган. – Стал… высоким. И… взрослым.– А ты – красивой, – спокойно отвечает он, будто это очевидный факт.Я сглатываю.– Перестань, – бормочу я, отворачиваясь. – Я после самолёта, как зомби.Он внимательно смотрит на меня, так, будто изучает каждую черту.– Даже как зомби ты выглядишь лучше половины Нью-Йорка, – говорит он тихо, без тени шутки.Я делаю вид, что не слышала. Иначе мне придётся провалиться под землю.– Пойдём, Аза, – с некоторым усилием отвлекается он. – Ты должна познакомиться с местом, где будешь учиться шесть лет.– Шесть лет… – повторяю я, и это звучит как что-то огромное и пугающее. – Надеюсь, я вообще выдержу первые шесть дней.– Выдержишь. Я с тобой, – быстро отвечает он, и в его голосе слышится такая твёрдость, что внутри становится чуть спокойнее. – Я обещал, помнишь?Конечно, я помню. Его сообщения, его звонки, когда я плакала ночами, что не поступлю, что не смогу, что мечты – для других.Мы идём бок о бок по аллее, ведущей к университету. Восхищённый взгляд цепляется за всё: высокие окна, ровные ряды деревьев, разноцветные рюкзаки студентов, которые уже кажутся мне какими-то «настоящими взрослыми из другого мира».Здание – восьмиэтажное, огромное, как дворец. Стекло, камень, лестницы, балконы. Оно слишком красивое, чтобы быть просто местом, где садятся за пары. Это больше похоже на замок из сказки, только здесь вместо магии – знания. Хотя какая разница? Для меня это сейчас одно и то же.– Впечатляет? – спрашивает Кевин, внимательно наблюдая за моей реакцией.– Это… – я медленно качаю головой. – Я словно попала в фильм. Или в сон. Как будто сейчас проснусь в своей комнате в Индиане, и всё исчезнет.Он подходит чуть ближе, склоняется ко мне и шепчет:– Если и сон, то я точно не хочу, чтобы ты просыпалась без меня.Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Делаю вид, что просто рассматриваю здание.Мы заходим на территорию через калитку, и мой взгляд сразу цепляется за огромное футбольное поле. Ровный зелёный газон, белые линии, скамейки. Я представляю, как здесь собираются студенты, кричат, поддерживают свои команды, сидят, смеются, ругаются, обсуждают экзамены и отношения. Чужие жизни, в которые я вдруг попала как новая героиня.– Ого… – вырывается у меня. – Это всё… наше?– Наше, – мягко повторяет Кевин. – Теперь это и твоё тоже, Аза.Мне нравится, как он это говорит. «Наше». Как будто мы всё ещё «мы», как раньше. Не я отдельно и он отдельно, а вместе.Мы идём через поле, и я замечаю впереди странную стеклянную дверь. Она настолько чистая и блестящая, что в ней отражается небо. Но нет ни ручек, ни кнопок – ничего.Я останавливаюсь и, нахмурившись, смотрю на неё.– Как открыть эти двери? – спрашиваю я, чувствуя себя немного глупо.Кевин начинает смеяться, уверенный, что я шучу.– Ха-ха, очень смешно, Аза…Я поворачиваюсь к нему с абсолютно серьёзным лицом. Он замирает.– Ты это серьёзно? – растерянно спрашивает он.Я молча киваю, чувствуя, как меня злит сама идея, что это должно быть «очевидно для всех нормальных людей».– Я же из Индианы, а не из будущего, – бурчу я.Он улыбается шире, но в глазах появляется какая-то особая мягкость. Без насмешки.– Иди сюда, деревенская девчонка, – тихо говорит он и, неожиданно для меня, берёт меня за руку.Его пальцы горячие, ладонь широкая, крепкая. Он переплетает наши пальцы так, будто это самое естественное движение в мире, и тянет меня к двери. Я делаю шаг, второй, и в тот момент, когда мы подходим достаточно близко, дверь внезапно разъезжается в стороны сама.– Как?! – я в буквальном смысле подпрыгиваю. – Она… она сама… это что, магия?Кевин смеётся, не отпуская моей руки.– Это автоматическая дверь, – объясняет он. – Здесь сенсоры, реагирующие на движение. Если ты поднесёшь даже руку, она откроется.Я фыркаю и качаю головой.– Ну конечно, – ворчу я. – В отличие от Индианы, Нью-Йорк явно живёт в двадцать пятом веке.– Ты просто попала в цивилизацию, – дразнит он. – Я тебя всему научу. Обещаю.Он произносит это так серьёзно, что я украдкой смотрю на него сбоку. Почему у меня такое чувство, что он говорит не только о дверях?Внутри нас встречает настоящий поток людей. Шум, голоса, звонки телефонов, смех, шаги. Всё смешивается в один гигантский живой шум, как река, мощная и бурная. Я ощущаю, как эта река меня подхватывает.– Здесь всегда так… многолюдно? – шепчу я, сжимая мой пакет с документами чуть сильнее, чем нужно.– Сейчас особенно, – отвечает Кевин. – Это неделя зачисления. Все носятся: подают документы, получают карточки, расписание. Как ты.Я цепляю его взглядом за дорогие рюкзаки, брендовую одежду, дорогие кроссовки, часы, украшения. У большинства лица уверенные, расслабленные. Они словно выросли в таких стенах.Я вдруг чувствую себя чужой. Как будто у всех здесь есть свой невидимый пропуск – не карточка, а статус. А у меня его нет.«Не смей сравнивать, – одёргиваю себя. – Ты тоже здесь. Ты не хуже».Мой взгляд цепляется за компанию девушек. Одна – в центре внимания. Высокие шпильки, короткая синяя юбка, белоснежная рубашка, дорогая сумка, светлые волосы, идеально уложенные крупными локонами. Она выглядит так, будто вышла с обложки журнала.– Кэти, послушайте меня, прошу, ничего не говорите отцу, мы уладим дело с карточкой, – торопливо бормочет девушка из администрации рядом с ней.– Я же говорила вам, что не хочу, чтобы эта фотография была на моей карточке! – громко, раздражённо перебивает блондинка и закатывает глаза.Она поворачивается так резко, что её волосы красиво разлетаются, и уходит от стойки, её каблуки стучат по полу как выстрелы. За ней тенью идут четыре другие девушки – словно её личная свита.«Богатые дети», – мысленно говорю я, и во мне смешиваются лёгкая зависть и лёгкая брезгливость. У них всё так будто просто. Им можно кричать, требовать, возмущаться. А я боюсь даже спросить лишний вопрос.– Это Кэти Ройанс, – объясняет Кевин, заметив, что я смотрю им вслед.– Кто? – переспрашиваю я.Его лицо слегка мрачнеет.– Так скажем, официальная сука университета, – холодно произносит он. – И, по слухам, девушка Кая.– Кая? – удивлённо повторяю я. – Это ещё кто?– Тот, о ком тебе лучше было бы никогда не знать, – сухо отвечает Кевин, и его пальцы на моём локте чуть сжимаются. – Он самый жестокий, опасный парень в университете. И, к сожалению, трогать его никто не может, потому что его отец владеет этим местом. Поэтому все боятся не только его, но и его девушку. Не из-за денег – из-за того, что они чувствуют себя здесь хозяевами.Я прикусываю губу.– То есть… университет принадлежит отцу этого парня?– Да, – коротко кивает он. – Так что будь осторожна. Если увидишь его или её – просто держись на расстоянии. Поняла?Его голос звучит слишком напряжённо для обычного «совета».– Ты говоришь так, будто они мне вообще что-то сделают, – пытаюсь улыбнуться. – Я же даже их не знаю.– И не надо, – упрямо отвечает он. – Просто пообещай, что не будешь с ними связываться.– Ты что, ревнуешь меня к парню, которого я даже в глаза не видела? – поддеваю его.Он резко переводит взгляд на меня.– Я… – он запинается на мгновение. – Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Едва получил тебя в этот город – уже должен думать, как тебя от всех оградить.«Получил тебя». Словно я – что-то его. Сердце делает сальто.Я отворачиваюсь, пряча улыбку.– Ладно, герой, – шепчу я. – Обещаю. Буду держаться подальше от злых богачей с красивыми юбками.Мы продвигаемся вперёд, и вскоре наступает моя очередь подойти к женщине за стойкой. У меня вдруг вспотели ладони, я чувствую, как пальцы цепляются за документы.– Ваше имя? – спрашивает женщина, глядя на меня поверх очков.– Азалия Милен, – отвечаю я, и мой голос слегка дрожит.Она быстро просматривает список, находит мою фамилию, отмечает что-то в компьютере, потом начинает выдавать мне всё по очереди: ключ от общежития, карту-пропуск, распечатанное расписание. Бумаги шуршат, пластик холодит ладонь. Это всё – моя новая жизнь в виде нескольких предметов.– Распишитесь здесь, – говорит она, протягивая журнал.Я беру ручку, и в тот момент, когда ставлю свою подпись, у меня внутри что-то щёлкает. Как будто точка невозврата прошла. Всё. Я официально студентка NYU.Я подхожу к Кевину, который всё это время терпеливо ждал в стороне, не отходя далеко – будто боится, что я исчезну в толпе.– Ну? – в его голосе столько ожидания, как будто он ждал результата моего экзамена. – Всё получилось?Я поднимаю на него глаза, прижимаю к груди карточку и шепчу:– Я… студентка, Кев.Он улыбается так широко, что на секунду забываю, что вокруг много людей. В следующую секунду он неожиданно хватает меня за талию и закруживает.– Кевин! – вскрикиваю я, в ужасе, но и смеясь одновременно. – Поставь меня на место, придурок, на нас все смотрят!– Пусть смотрят, – отвечает он, не останавливаясь. – Это самая счастливая новость за последние годы. Я обязан устроить маленькое торжество.Он осторожно опускает меня на пол, но долго не отпускает, его руки ещё остаются на моей талии, будто он не хочет упускать этот момент.– Горд тобой, – тихо добавляет он, наклоняясь ко мне. – Безумно.Я отвожу взгляд; мне кажется, если он продолжит так смотреть, я забуду, как дышать.– Пойдём, подброшу тебя до общежития, – говорит он, переводя разговор в более спокойное русло. – Не отпущу тебя одну с чемоданом по этим лабиринтам.– Ты и так уже половину города со мной прошёл, – возражаю я, но слабо.– Значит, пройду вторую половину, – ухмыляется он. – У меня на сегодня одна важная задача: убедиться, что ты в безопасности, накормлена и не плачешь. Всё остальное – ерунда.Мы выходим на улицу. В воздухе пахнет городом – смесь асфальта, кофе, еды с уличных фургончиков, выхлопов машин. Нью-Йорк шумит и живёт, как будто специально демонстрируя мне: «Смотри, вот твой новый дом».Я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствую груза на груди. Впервые чувствую… свободу.Зайдя в общежитие, я замираю. Я ожидала увидеть скучный коридор, старые стены и дешёвую мебель. Но всё выглядит так, будто я вошла в отель. Светлый мраморный пол, аккуратный ресепшен, мягкие кресла, цветы в вазах, большие окна.– Ты уверена, что это не четырёхзвёздочный отель? – шепчу я.– Я же говорил, NYU не экономит на впечатлении, – усмехается Кевин.У входа он останавливается.– Дальше мне нельзя, ladies only, – кивает он на табличку. – Но если кто-то там будет на тебя орать, знай – я жду снаружи, чтобы их морально уничтожить.– Ты уже всё за меня решил, да? – вздыхаю я, но в голосе больше тепла, чем недовольства.Он вдруг становится серьёзным.– Я рядом, Аза, – говорит он. – Если что-то будет не так – звони. Ночью, утром, хоть в три часа. Я приду.Я Просто киваю.– Мы ещё увидимся до начала учебы? – спрашиваю я. – Или это была последняя экскурсия от личного гида?– В среду, – уверенно отвечает он. – Встретимся в кампусе. Я покажу тебе ещё пару секретных мест. Будем тренироваться открывать автоматические двери.– Очень смешно, – фыркаю я, но внутри уже жду этой среды. – Ладно… До встречи.– До встречи, Азка, – тихо говорит он, и его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем просто «по-дружески».Я отворачиваюсь и иду к ресепшену, чувствуя на себе его взгляд до последней секунды. И только когда поворачиваю за угол, позволяю себе выдохнуть.Я подхожу к женщине за стойкой и протягиваю документы.– Добрый день. Заселение, – говорю я.Она берёт бумаги, просматривает их и, сверившись с компьютером, поднимает на меня доброжелательный взгляд.– Азалия Милен, 402 номер, 4 этаж, – сообщает она. – Можете воспользоваться лифтом или лестницей. Лифт слева, лестница чуть дальше по коридору.– Спасибо, – киваю я, чувствуя лёгкое волнение, снова поднимающееся волной.Я иду к лифту. Каждый шаг отдаётся в груди стуком сердца. Нажимаю кнопку, двери почти сразу открываются, будто лифт ждал только меня. Я вхожу, смотрю на светящиеся кнопки и нажимаю «4».«Сейчас я увижу свою комнату. Своих соседок. Это будут люди, с которыми я, возможно, проведу ближайшие годы. Может, они меня возненавидят. Может, наоборот. Может, я буду сидеть одна по вечерам. Или мы будем пить чай и болтать до утра. Чёрт, хватит думать».Двери открываются, и я выхожу на длинный коридор. Белые стены, мягкий ковёр, ряды дверей с табличками. Пахнет чем-то свежим, чистым и слегка парфюмом.Я иду, считая таблички: 396… 398… 400…– 402, – шепчу я и останавливаюсь.Сердце бьётся, как будто я собираюсь не в комнату войти, а на сцену перед тысячей человек. Я вставляю ключ в замок, поворачиваю, определённый щелчок – и дверь медленно открывается.Внутри – светлая комната с тремя кроватями. Две уже заняты: чемоданы, вещи, подушки, какие-то мелочи. На третьей – пусто. Место, предназначенное для меня.Две девушки оборачиваются ко мне почти одновременно.Одна – блондинка, с длинными прямыми волосами, в светлой футболке и джинсах, с открытой, живой улыбкой. Вторая – с каштановыми волосами до плеч, аккуратными чертами лица и спокойным, чуть застенчивым взглядом. У меня пересыхает во рту.Блондинка вдруг встаёт, делает пару шагов ко мне и расплывается в улыбке:– Привет! Я Дина, а ты?– Я… – я запинаюсь, затем заставляю себя улыбнуться. – Я Азалия.– Красивое имя, – легко говорит она и, к моему удивлению, забирает у меня из рук мой маленький чемодан. – Это, думаю, твоя кровать. – Она ставит его на свободную кровать. – Располагайся. Добро пожаловать в наш маленький хаос.Я невольно улыбаюсь. От неё исходит какое-то тёплое, лёгкое, дружелюбное настроение. С ней сразу становится чуть проще дышать.Вторая девушка плавно поднимается с кровати и подходит чуть ближе, но не так резко, как Дина. В её движениях есть осторожность.– Это Лилиана, – представляет её Дина. – Она тоже недавно поступила, поэтому немного стесняется. Но на самом деле она очень милая. Правда, Лили?Лилиана слегка краснеет и улыбается.– Привет, Азалия, – мягко произносит она. – Можно просто Лили. Ты… в первом курсе, да?– Да, – киваю я, ощущая, как волнение внутри понемногу отступает. – Только сегодня всё получила.– Какой факультет выбрала? – интересуется она, чуть наклоняя голову.– Экономику, – отвечаю я.В её глазах вспыхивает искорка.– Серьёзно? Я тоже! – радостно говорит она. – Как здорово, что мы будем вместе. Я уже успела подумать, что буду одна там среди старшекурсников, и никто не захочет со мной говорить.– У нас уже мини-команда, – вмешивается Дина. – Я на другом факультете, но это не мешает мне быть главным генератором хаоса.– А ты на каком? – спрашиваю я, ставя рюкзак на кровать.– Дизайнер, – ухмыляется она. – Так что если кто-то из вас начнёт сходить с ума из-за экзаменов, я первая это замечу.Я смеюсь, хотя нервозность всё ещё где-то глубоко внутри шевелится. Но становиться легче. Они не выглядят злыми. Не смотрят на меня сверху вниз. Не оценивают мою одежду или чемодан.«Может… мне повезло», – осторожно думаю я.– Ты откуда, Азалия? – спрашивает Лили, усаживаясь на край своей кровати.– Из Индианы, – отвечаю я, распаковывая вещи. – Небольшой город. Здесь всё кажется… другим.– Да уж, Нью-Йорк – это другая планета, – кивает Дина. – Я сама ещё не до конца привыкла.– А ты откуда? – интересуюсь я.– Я из Чикаго, – отвечает она. – А Лили из Бостона. Так что у нас тут мини-коллекция: Индиана, Чикаго, Бостон. Прямо как начало какого-то сериала.Мы начинаем разговаривать. Сначала осторожно, задавая стандартные вопросы: откуда, почему этот факультет, что любишь, чего боишься. Потом чуть свободнее. Я рассказываю, как боялась, что не поступлю. Как ночами просматривала сайт NYU и думала, что это всё «не про меня». Лили рассказывает, как родители хотели, чтобы она пошла на юриста, а она упрямо выбрала экономику. Дина признаётся, что уже успела пару раз потеряться в кампусе и один раз чуть не зашла в мужское общежитие.Мы смеёмся. И с каждым смехом стенка между нами становится всё тоньше.Где-то в глубине души маленький голос шепчет: «Может быть, здесь ты наконец перестанешь быть чужой. Может, здесь ты найдёшь друзей. Настоящих. Может, здесь ты сможешь быть собой, не боясь».Я краем глаза смотрю на свою карточку студента, лежащую на столике. Рядом с ней вибрирует телефон – сообщение от Кевина:«Ну что, жива? Твои соседки не монстры?Если что – я готов ворваться и спасти тебя. – К.»Я невольно улыбаюсь.«Жива. Они нормальные. Спасать не надо, – отвечаю я. —Спасибо, что был со мной сегодня».Через пару секунд приходит ответ:«Я ещё не заканчиваю быть с тобой, Аза.Это только начало».Я смотрю на экран, и у меня внутри становится не по себе немного. Новый город, новый университет, новые люди. Новый этап.Я поднимаю глаза на Дину и Лили, которые уже обсуждают, что будут делать вечером.И в этот момент я чётко понимаю: моя старая жизнь официально закончилась. И начинается новая. Гораздо ярче, громче, сложнее. С новыми чувствами, которые я пока боюсь признавать даже самой себе.