Хозяин леса

— Ну то дед Степан, он знатный бабник был и алкаш, чёрт знает что в его головёнке-то смешалось. Если, скажем, как я считаю, то полуночник это, вот кто. — Егорыч понизил голос. — Это ещё мой дед рассказывал. Зверь такой. Не волк, не медведь — что-то третье. На двух ногах ходит. Глаза жёлтые, кожа лысая, только на спине хребет в шерсти. Пахнет падалью. Кто его видел, говорят — тварь мерзкая, ну, это те, кто живой остался, а таких мало.

— И ты веришь?

— Я? — Егорыч усмехнулся. — Я коммунист. Как и ты. Но коммунизм коммунизмом, а лес — лесом. Ты вот в лесу ночью был?

— Был. Сегодня, когда до тебя шёл.

— И как? Ничего странного не заметил?

— Лес как лес, — Звягин пожал плечами, — лося видел по дороге сюда, ломился через бурелом и кусты.

— А взгляд на себе не чувствовал, такой пронзающий? А потом — раз, и падалью вдруг запахло, было? – оживился егерь.

— Пахло, да, когда почти сюда пришёл, но то лес, Егорыч, бывает так, что птица сдохнет, ветерок подует — и вот уже чуешь. Всему есть рациональное объяснение, понимаешь. И все эти полуночники, оборотни — они выдуманы страхом человека перед неизвестным. Люди выдумывают монстров, Егорыч, только для того, потому что не хотят верить в то, что на самые отвратительные зверства способен только человек. Кажутся сами себе менее отвратительными. Поймаю я вашего оборотня, и им окажется обычный человек, будь уверен.

Егорыч понимающе закивал, разлил ещё по стаканам, и мужчины снова выпили.

– А кого местные подозревают?

– Поначалу меня подозревали, мол, в лесу живу почти, один. Даже тот же Кривошеев заходил. Допрашивал всё, я его в лес водил, где следы обрывались на поляну к чёртову пню. Ну, он всё обошёл, фотографии сделал, да так и не нашёл больше ничего. А больше подозреваемых и нет, грешат на соседнюю деревню, тут недалеко.

Раздался вой — далёкий, холодный, где-то далеко в лесу, но всё же слышный.

— Волки? — спросил Звягин, глядя в небольшое окно.

— Волки, — подтвердил егерь. — Ушли дальше в лес, кто-то отогнал их. Раньше тут эта небольшая стая крутилась, приходилось подпугивать, чтобы до фермы не повадились на запах ходить. А тут сами ушли и продолжают уходить.

Звягин смотрел в окно. За занавесками чернела ночь. Пёс заскулил, не выбираясь из своего убежища.

— Боится, — сказал Егорыч, увидев взгляд Звягина. — Чует.

— Кого?

— Его. Он где-то рядом, видать, за тобой шёл, наблюдал. А сейчас, видимо, вокруг блудит, принюхивается. Он тут хозяин, я всего лишь егерь, а он хозяин леса. Давай на боковую, товарищ капитан, рано завтра встанем. — Егорыч налил остатки самогона. Мужчины выпили. Егорыч затушил лампу. Егорыч уложил Звягина на печь, сам лёг внизу на нары. В темноте было слышно, как он ворочается.

— Капитан, — сказал он вдруг.

— Чего?

— А если он тебя съест — можно я твои сапоги возьму? У тебя хорошие, кожаные, жалко, если пропадут. Ты не подумай, я как память, ты мужик хороший.

Звягин не ответил. Егорыч хмыкнул.

— Ладно, спи. Утро вечера мудренее, а оборотни, они, знаешь, по утрам не нападают. Они по утрам спят, как все порядочные звери. И как непорядочные тоже.

Наконец он замолчал и захрапел.