Контур. Книга первая

Павел Белянов

Контур

КОНТУР

Глава 1 — «Тишина означает, что всё хорошо»

Уже долгие годы Артему не нужен был будильник, чтобы проснуться. Свет в просторной спальне разгорался сам и делал это медленно, как рассвет. Сначала полоска с теплыми оттенками на потолке, потом сияние, которое не слепило, потому что глаза уже успели привыкнуть, прежде чем он понимал, что проснулся. Система всё знала, во сколько вставать и даже знало всё это лучше него самого.

Он просто лежал и слушал пение птиц. Не было того шума, к которому привыкли люди, которые жили до всей этой системы. Не было запаха гари, ни сигналов машин, ни труб, никаких пробок на улице. Всё что гудело, шипело, капало, теперь молчит или работает тихо. Сейчас только молчание или звук неисправности на долю секунды, который быстро исправят. Тишина означала, что все хорошо.

Артему не нравилось это, к такому до сих пор сложно привыкнуть. Он не мог объяснить почему.

На кухне пахло кофе, которое он любил, но даже не варил его. Кружка стояла уже готовая, на столе, теплая и прям то что нужно, — не слишком крепкий, капля молока придавала приятный вкус и создавала именно тот баланс горечи и сладости. И именно такой кофе он пил последние двадцать лет.

— Папа, ты опять не спал.

Ника стояла с рюкзаком на плече, одетая, в дверях. Хотя ей и было одиннадцать лет, в ней не было той детской помятости, которая бывает у детей по утрам. Теперь все просыпались собранными.

—Я, спал, — сказал он. — Просто рано встал.

— Контур говорит, ты спал четыре часа.

— Контур много чего говорит.

Она устало посмотрела на него так, как смотрят на тех взрослых, которые упрямятся без причины. Пожала плечами и пошла на улицу. Все было точно просчитано: выйти ровно в семь сорок, дойти до остановки, где ее уже будет ждать комфортная капсула и быть в школе ровно к восьми. Кода то было время, где в классах было по тридцать человек, и даже это считалось мало, в то время учился Артем. А сейчас восемь детей на всю школу.

— Я тебя провожу, — сказал он.

— Зачем?

Это было не нужно. Все дороги были безопасными — безопасными даже глубокой ночью.

Капсула всегда будет вовремя в любом случае и довезет ее точнее, быстрее, чем довез бы сам Артем. Провожать незачем. Это действие было одно из множеств, которое перестало иметь смысл. Но он всегда их совершал — чтобы просто не разучиться их совершать.

— Ни за чем, — честно сказал он. — Просто хочу.

Они вышли вместе.

Улица в этот час была пустой. Не безлюдной — пустой, как помещение, из которого вынесли мебель. Артём помнил её другой: помнил пробки по утрам, помнил, как люди стояли на остановках с одинаковыми лицами, помнил гул, который город издавал просто потому, что в нём жили и куда-то спешили миллионы. Теперь спешить было некуда. Работа, если она у кого-то была, чаще всего не требовала, чтобы человек куда-то ехал. А у большинства её не было — и это давно перестало быть бедой. Беда — это когда нечего есть. Есть было что. Система кормила всех, вкусно и достаточно.

Они прошли мимо детской площадки. Качели покачивались на ветру. Песочница была чистой, выровненной и маленькая формочка красного цвета лежал никому ненужная. Кто то поддерживал её в порядке, хотя в неё уже годы никто не играл. Артём всегда сбавлял шаг у этой площадки и никогда не понимал почему. Цифры были всем известны, их показывали по новостям: рождаемость снижается стремительными темпами третий год подряд, демографическое давление конечно падает, но нагрузка на ресурсы уменьшается. Всё к лучшему. Вот только пустая песочница не была похожа на хорошую новость.

— Сосед говорит, ты странный, — сказала Ника, глядя под ноги.

— Какой сосед?

— Дядя Гена снизу. Он сказал маме… то есть он сказал, что ты единственный человек, который ходит пешком, когда можно ехать.

Артём усмехнулся.

— А он откуда знает, как я хожу?

Ника ничего не ответила и он понял, что спросил глупость. Конечно это знал не только Гена. Все всё знали. Через Контур, который видел всех и иногда, делился наблюдениями. Он отправлял сообщение, «Ваш сосед мало двигается, может, предложить ему прогулку вместе». Так он заботился. Кругом была забота.

Капсула уже стояла на остановке, мигая желтыми огнями — бесшумная, белая, с открытой дверью. Она приехала не потому, что её вызвали. Капсула знала.

— Пока, пап. — Ника чмокнула его в щёку и забралась внутрь.

Дверь закрылась так, как смыкаются веки перед сном. Капсула тронулась без звука, она была не на рельсах, она летала и через несколько секунд исчезла за поворотом.

Артём остался, он просто стоял.

Мог бы вернуться домой. Там его ждал все еще теплый кофе и ничего. Вместо всего этого он развернулся и пошел в другую сторону, где за жилыми кварталами начиналась старая промзона. В одном из ангаров заброшенных находилось то, ради чего он просыпался каждое утром, кроме выходных, когда Ника дома. Ангар под номером четыре когда-то был тренажерным комплексом для пилотов гражданской авиации. Сейчас уже их не готовили, незачем, — и комплекс списали, а оборудование должны были вывезти на переработку. Должны, но Контур создавая и расписывая мир до последнего винтика, иногда оставлял вот такие карманы — вещи для него иногда были слишком ничтожные, чтобы тратить на них время и логистику. Симулятор, списанный симулятор грузового борта не стоил даже того, чтобы его разобрали дроны. Он просто стоял, забытый. Такой же забытый как и Артем, но еще работал.

Он отпер дверь старым механическим ключом — настоящим, металлическим, каких почти не осталось. Внутри было холодно и пахло пылью и нагретой электроникой. Он прошёл между рядами мёртвых консолей к дальней кабине, поднялся по двум ступенькам и сел в кресло.

Руки легли на штурвал сами.

Вот этого Контур про него не знал — или знал, но считал не стоящим внимания. Что значит для человека положить ладони на рукоять, которая отвечает. Симулятор не был подключён ни к чему реальному; он не управлял ни одной машиной в мире. Но внутри, в своей замкнутой коробочке, он по-прежнему честно считал, что Артём ведёт борт, и слушался каждого движения.

Артём запустил программу. Перед ним развернулось серое и тяжелое небо, как он любил. Лёгкие условия были скучными. Он выставил боковой ветер, обледенение, отказ одного из сенсоров высоты — всё то, чего настоящие машины давно не боялись, потому что считали быстрее, чем человек успевал испугаться.

Он помнил время, когда боялись.

Помнил рейс, двадцать лет назад, когда он был молод и закон еще требовал нахождение живого пилота в кабине на тот случай, если автоматика ошибется. Грузовой борт, заходил на посадку, внезапный сильный ветер и машина, которая растерялась на долю секунды, отдала ему ручное управление. Он взял штурвал обеими руками и провел тяжелую груду железа через туман и плавно посадил. Потом сидел в кресле, насквозь мокрый, руки тряслись. Это было самое живое, что он чувствовал в жизни.

Но десять лет спустя случилась такая же ситуация, сдвиг ветра, тот же заход. Но машина не растерялась и не отдала никакого управления. Посадила сама и даже ровнее, быстрее, чем сделал бы он. При этом не вспотев, без тряски рук, потому что рук то и не было. В этот момент он сидел рядом, ненужный и понимал, как его профессия садиться без него и угасает во мрак.

Через год закон отменили, по всему миру. Система посчитала, что человек в кабине статистически только повышает риск. Его присутствие источник ошибки. Его уволили, без скандала. Проводили с уважением и почтением, выплатили большую сумму, с записью о трудовой выслуге. Такие как он перестали быть нужны. Все сразу. Он без злости иногда думал, почему Контур не оставил им хотя бы вид работы. Кресло, штурвал, за который изредка можно было бы подёргать. Создать видимость нужности — ему говорили, это стоит и не так дорого. А сколько людей бы сошло с ума от пустоты. Система «Контур» считала лучше всех на свете, должен же был просчитать и это. Не просчитал, ну или просчитал и решил иначе, по причине, которую Артёму никто никогда не озвучивал.

Артём вёл несуществующий борт в симуляторе сквозь несуществующий шторм, и руки помнили всё, ну уже не представлялись для чего то большего, чем просто управление в игре.

Он не знал, сколько просидел так. В какой-то момент за бортом что-то мигнуло.

Не в небе. В углу приборной панели, там, где никогда ничего не мигало, потому что эта индикация в списанном симуляторе была мертва уже долгие годы. Маленький значок он увидел не сразу. Он моргнул и погас. Снова моргнул и погас.

Артём замер, держа руки на штурвале.

Наверное, показалось. Старая железка, проводка устала, контакт где-то отошёл. В мире, который не ломался, эта вещь была единственной, которой позволено было ломаться, — и, видимо, она начинала.

Он подождал. Значок не вернулся.

Он продолжил лететь и повёл борт дальше через шторм. Руки держал теперь чуть крепче. Тишина в ангаре была такой же, как и утром в спальни, когда он проснулся и казалось Артему, что в этой тишине что-то было, чего он пока не мог расслышать.

Дорога домой была уже через центр, по которой больше никто не ходил. Улица была длинной и оживленной когда-то. Теперь это было что-то другое, чему он не знал названия.

Асфальт переходил плавно с тротуаром в сплошную гладкую поверхность. Она узнавала шаг и чуть продавливалась под ногой, чтобы колени не уставали. Это была забота, о которой Артем не просил.

По бывшей проезжей части время от времени проскальзывали капсулы и низкие грузовые платформы, бесшумные, без водителей, без окон даже — окна машине не нужны, если в ней некому смотреть наружу. Одна платформа везла куда-то штабель свежей зелени в прозрачных коробах, другая — ничего видимого, просто ехала, зная свой смысл.

Между домами тянулись тонкие струны, по ним сновали дроны доставки. Каждый с пакетом и точно к чьей-то двери. Их было сотни, они не шумели, двигались слаженно, как стая, не сталкивались. Как рой, который имеет общий интеллект. Артем задрал голову и посмотрел на них. Красиво, но уже не удивительно. Тысячи маленьких воль, исполняющих одну большую и ни одной своей.

Фасады домов были чистые. Это первое, что замечал каждый, кто помнил прошлое и прежние города: грязи не было. Ни одной трещины в асфальте, ни окурка, никакой облупившейся краски. Всё мылось по ночам — он однажды видел, как это делается. По стене ползала машина, похожая на робот-пылесос, которые были 20 лет назад в каждом доме. Она оставляла за собой полосу, которая блестела чуть ярче соседней. К утру все высыхало и город выглядел так, будто его достали из коробки. Ну и как новая вещь и коробки, он выглядел ненастоящим.