Стеклянный крик

А Таня, наш экспозиционер, стоит на коленях перед ведром и с силой выжимает тряпку. Ее лицо выражает глубокое страдание.

— Как подобное утро можно назвать добрым? — бурчит она, плечом отбрасывая со лба непослушную светлую прядь. — Нам повезло, что картины уцелели.

— Ой, хватит ныть, — отмахивается Света, энергично двигая шваброй по полу. — Сейчас быстро приберемся и будем готовиться к выставке. Все будет хорошо. Как всегда!

Подхожу к ним, на ходу собирая волосы в тугой хвост. Опускаюсь на колени, беру свободную тряпку из ведра, выжимаю и начинаю усердно тереть пол.

Таня вскидывает голову, увидев меня на полу и на мгновение застывает.

— София Александровна, что Вы делаете? Мы сами все уберем! Вы же директор, Вам не место здесь, на коленях.

— Да, — поддерживает ее Света, — мы уже и клининг вызвали, должны скоро приехать. Мы справимся. Не волнуйтесь.

Я никак не реагирую на их слова. Язык жестов они не понимают, хоть мы вместе работаем уже четыре года, с самого открытия галереи. А писать на телефоне сейчас некогда. Поэтому я просто молча продолжаю водить тряпкой по мокрому полу, собирая лужи.

Света вдруг останавливается, опираясь на швабру.

— Мастер уже починил протечку. И вообще, нам невероятно повезло, что охранник услышал звук воды и решил сделать внеплановый обход. Если бы не он, все могло быть гораздо печальнее. Картины бы точно пострадали.

— Сейчас тоже все печально, — фыркает Таня, снова окуная тряпку в ведро. — Так что работай шваброй активнее, а не языком.

— Ой, да перестань! Своим пессимизмом ты только настроение портишь, — парирует Света и поворачивается ко мне с озорной улыбкой. — Все обошлось, все живы, картины целы — грех не радоваться! Я права, София Александровна?

Я киваю ей, выдавливая подобие улыбки. Света старше меня на три года, а Тане — тридцать пять. Но они всегда обращаются ко мне официально, по имени и отчеству, потому что галерея юридически принадлежит мне. Они, наверное, думают, что я открыла ее на свои деньги, благодаря успеху моих картин.

Но нет. Без Глеба моя мечта так и осталась бы лишь мечтой, запертой в моей голове. Именно он купил это здание в центре города. Он лично спроектировал все до мельчайшей детали — и снаружи, и внутри, — рассчитав идеальное освещение для моих работ. Это был его свадебный подарок мне. Подарок, который я не просила и не должна была принимать, — но который стал моей жизнью.

Мне потребовался целый год, чтобы открыть галерею, найти персонал и запустить работу. Людей в моих работах привлекает странная особенность: я не могу говорить, но всем кажется, когда они смотрят на мои картины, что эти полотна кричат вместо меня. Они видят в них мой несостоявшийся голос, мою боль и мою тишину. Так я стала популярной. Так я стала «немой художницей», чьи работы говорят громче слов.

Время за работой пролетает незаметно, растворяясь в монотонном шуршании тряпок и плеске воды. Мои руки автоматически совершают одни и те же движения, пока разум блуждает где-то далеко от мокрого пола галереи. И вдруг раздается резкий звонок телефона.

Света быстро снимает резиновую перчатку, достает смартфон из кармана шорт и подносит к уху:

— Алло?.. Ну наконец-то! — в ее голосе звучит облегчение.

Таня замирает с тряпкой в руках, сидя на корточках, и смотрит на Свету вопросительным взглядом.

— Клининг? — тихо спрашивает она, надеясь на положительный ответ.

Света кивает ей и говорит в трубку:

— Пропустите их.

— Боже, наконец-то, — Таня с громким выдохом облегчения роняет тряпку в ведро. — Я уже думала, что мои колени никогда не разогнутся, — с трудом поднимается с пола, выпрямляется, тяжело вздыхает, разминая затекшую спину руками.

Я тоже кладу тряпку в ведро и встаю. Даже я, проведя здесь меньше времени, чувствую, как тело одеревенело. А ведь их рабочий день начинается только в восемь — и они уже выложились по максимуму.

Надо выписать им премию.

Света убирает телефон в карман и обращается к нам:

— Может, по кофе?

— Только если ты сама сбегаешь и купишь, — устало усмехается Таня.

— Без проблем, — легко соглашается Света. — Хоть ноги разомну. София Александровна, — она поворачивается ко мне, — Вам взять что-нибудь? Кофе или чай?

Отрицательно качаю головой. В этот момент в дверях появляются женщины в синей униформе клининговой службы, таща за собой тележки с оборудованием. Видя, что профессионалы взяли ситуацию под контроль, я разворачиваюсь и направляюсь к себе, в мастерскую, расположенную в глубине здания.

По спине чувствую их взгляды. Возможно, я кажусь им холодной, отстраненной, даже высокомерной. Они видят директора, который не благодарит словами, не шутит и не делится личным. Но я просто привыкла жить в молчании, внутри себя. Я обитаю в мире, где окружающие меня люди не понимают моего языка. И чтобы объяснить каждое действие, нужно всякий раз доставать телефон и печатать.

Мне не хочется тратить на это время. Глубоко внутри я понимаю простую и горькую истину: я никогда не стану с ними близка. Они не смогут стать мне подругами, потому что между нами стоит непреодолимая стена тишины. И, честно говоря, одиночество стало мне ближе и роднее, чем попытки пробиться через эту стену.

***

Раздается осторожный стук в дверь, а затем она бесшумно открывается. За спиной раздается мягкий, вкрадчивый голос Кристины, нашего консультанта по искусству:

— София Александровна, все готово. Зал сияет, следов потопа не осталось.

Кристина работает в галерее третий год. Она всего лишь на год старше меня, но мне всегда кажется, что она гораздо более взрослая и собранная, чем я.

Бросаю взгляд на большие часы, висящие на стене между двумя окнами, прямо напротив меня. До начала выставки осталось тридцать пять минут. Несмотря на утренний кошмар с прорывом труб, выставка все же состоится.

Откладываю кисть в сторону, вытираю руки о фартук и поворачиваюсь. Сразу замечаю перемену: Кристина уже переоделась в элегантное вечернее черное платье, которое идеально облегает ее фигуру. На ногах туфли на высоком каблуке, а пепельные волосы уложены в легкие локоны, спадающие до самой поясницы. Света и Таня, наверное, тоже уже принарядились — ведь с минуты на минуту начнут прибывать вип-гости, для которых мы и устроили этот закрытый показ. А завтра начнется основной аукцион по двум моим главным картинам.

Кристина стоит в дверном проеме, слегка переступая с ноги на ногу, и добавляет с ноткой беспокойства:

— Кстати, к Вам какой-то мужчина пришел. Он не представляется, только твердит, что Ваш друг детства. Охрана его задержала, в выставочный зал не пропускает. В общем, какой-то чудак. Что нам делать? Гости скоро прибудут, а он не уходит. Настаивает, что хочет видеть именно Вас. Может, полицию вызвать?

Я хмурюсь. У меня был только один друг в детстве. Но когда мне исполнилось семнадцать, он переехал в другой город, и связь с ним быстро оборвалась. Если это правда он... Нет, я надеюсь, что это все же не он, а какой-то незнакомый назойливый тип. Проблем мне сейчас только не хватало.

Встаю со стула и быстро направляюсь к двери. Кристина пропускает меня вперед и закрывает дверь мастерской. Я почти бегу по коридору. Все надо уладить быстро, до прихода гостей. Я никогда не участвую в подобных мероприятиях, даже для вип-персон. Зачем им я, живая и немая, когда их интересуют только мои картины?

На мне все та же одежда: серые спортивные шорты, белая майка и фартук, испачканный красками. Я точно не хочу, чтобы гости видели меня в таком виде, но ситуация не оставляет выбора.

Пересекаю выставочный зал бегом. Открываю следующую дверь, ведущую в зону охраны у главного входа, и замираю на месте. Кажется, сердце в груди забыло, как биться, а легкие отказываются вдыхать воздух. Я не могу ни пошевелиться, ни отвести взгляд от мужчины, стоящего перед охранником.

Это мой друг детства. Тот, с которым я проводила почти все свое свободное время. Тот, кто знал меня до того, как мой мир рухнул.

Твою мать. Почему именно Пашка, а не какой-то чудак? Да кто угодно, только не он.

Паша расплывается в широкой улыбке, увидев меня, и делает шаг вперед.

— Аня? Это же ты?

— Молодой человек, — охранник мгновенно перекрывает ему проход, заслоняя меня, — соблюдайте дистанцию! София Александровна, — оборачивается ко мне, — Вы его знаете?

Я киваю, не в силах отвести взгляд от Паши. Мы не виделись почти семь лет, и за это время он сильно изменился. Он и раньше был в хорошей спортивной форме, но сейчас его бицепсы на руках стали раза в два больше, мышцы рельефно проступают под футболкой. Видимо, он продолжает заниматься спортом. На лице легкая щетина, темно-русые волосы взъерошены, а в уголке губ свежая рана, покрытая темной коркой. Возможно, он все еще участвует в боях без правил, калеча себя ради адреналина или денег.

— О, Сонь, так это ты, — говорит он, и его голос звучит чуть хрипло. — Прости, давно Вас не видел. Видимо, разучился различать.

Сердце сжимается от боли. «Вас»? Значит, он не знает о смерти моей сестры-близняшки. Для него я все еще половина целого, половина «нас». Он не знает, что теперь только София. Одна.

Достаю телефон из кармана фартука. Пальцы дрожат, но я быстро набираю текст и показываю экран охраннику:

— Все в порядке, мы знакомы.

Охранник сразу отступает. А я быстро стираю текст и набираю новый. Поворачивая экран к Паше:

— Иди за мной.

Подхожу к нему вплотную. Он хмурится, смотрит на мое лицо, затем переводит взгляд на экран телефона. Его брови ползут вверх, а потом лицо искажается гримасой понимания и злости.

— Ты все еще не разговариваешь из-за того ублюдка? — его голос срывается на крик, громкий, резкий, и в нем звенит ярость, от которой я невольно вздрагиваю.

Игнорирую вопрос. Он и так не требует ответа — все очевидно. Обхожу Пашу и направляюсь к боковому выходу, ведущему на улицу. В отражении стеклянной двери вижу, как он разворачивается и идет следом за мной, тяжело ступая.

Мы выходим на улицу, и меня обдает теплым, тягучим воздухом, пропитанным запахом машин и пыли. После кондиционированной прохлады галереи это чувствуется почти тяжестью. Я сразу направляюсь к ближайшей кофейне через дорогу. Надо увести его подальше от галереи, пока не подъехали гости. Или спрятаться от них самой.

Приближаемся к пешеходному переходу, как вдруг Паша нарушает молчание между нами своим голосом, таким знакомым и в то же время чужим:

— Я два дня назад переехал в Москву. В Краснодаре как-то не сложилось. Может, просто не мое это место, или душа тянется туда, где родилась. В общем, хочу открыть тренировочный зал. Место уже нашел. Попробую все сначала. Может, стану таким же крутым, как ты, — он усмехается.

Мы останавливаемся у края тротуара, ожидая, когда на светофоре загорится зеленый свет. Машины проносятся мимо, поднимая клубы пыли.

— Я глазам не поверил, когда увидел рекламу твоей галереи, — продолжает он. — Думал, ошибка. Ты же ненавидела рисовать, в отличие от своей сестры, которая все время что-то малевала. Помнишь?

Я смотрю только вперед, в красный глаз светофора, и не позволяю себе повернуть голову. Ни на секунду. Ни на миллиметр. Лицо Паши остается за пределами моего поля зрения. Не могу его видеть. Когда-то я была безнадежно влюблена в него, а он встречался с разными девушками и видел во мне только «подругу», которой рассказывал все свои любовные интриги и подробности свиданий. А сейчас его слова навевают воспоминания о тех днях, когда мы втроем — он, я и сестра — проводили время вместе. Я больше не могу слышать о моей сестре. Любое упоминание о ней вызывает во мне лавину боли, тоски и невыносимого чувства вины, которое грызет меня изнутри каждый день вот уже шесть лет.

Наконец загорается зеленый свет. Мы идем. Паша шагает рядом, продолжая болтать, словно между нами не прошло семь лет разлуки:

— А чем Аня занимается? Вышла замуж? Дети есть? Я много о ней думал в последнее время. Хочу увидеть ее. Мы же даже нормально не попрощались. Она тогда была просто помешана на том мерзавце... Ничего не интересовало кроме мести.

Переходим на противоположную сторону и направляемся к кофейне, которая находится ровно напротив галереи.

— Ты дашь мне ее номер? — не унимается Паша. — Хочу встретиться с ней.

Открываю дверь кофейни. Паша тут же подхватывает тяжелую створку, пропускает меня вперед с галантностью, которой я не заслуживаю. Внутри пахнет свежемолотым кофе и выпечкой. Подхожу к стойке. Даша, бариста, увидев меня, расплывается в теплой улыбке:

— Здравствуйте! Вам, как обычно?

Я киваю ей, стараясь держать лицо невозмутимым.

— У нас сейчас в наличии Ваш любимый меренговый рулет. Будете? — предлагает она.

Снова киваю, чувствуя облегчение от того, что здесь меня понимают без слов. Отхожу к столику. За спиной слышу, как Паша заказывает двойной эспрессо. Сажусь на свое привычное место у окна.

Все четыре года, с момента открытия галереи, я хожу именно сюда. Бариста уже знают мои предпочтения наизусть. А если появляются стажеры, опытные сотрудники обязательно предупреждают их обо мне, чтобы не возникло неловкой ситуации с молчанием. Даша, работающая здесь уже три года, стала своеобразным свидетелем моей жизни; мы видимся почти каждый день, когда я захожу за новой порцией кофе.

Паша садится напротив, кладет руки на стол, оглядывается.

— Может, на выходных на природу сгоняем? Шашлык пожарим, овощи на мангале. Я спец по таким делам. Надо у Ани спросить, как она на это смотрит.

Мое сердце начинает колотится. Руки дрожат, но я заставляю себя действовать. Достаю телефон, пальцы быстро перемещаются по клавиатуре, набирая самые страшные слова в моей жизни.

— Она ведь любит такие посиделки. Точно согласиться.

Поворачиваю телефон экраном к нему. На дисплее уже набран текст, холодный и беспощадный:

— Моей сестры больше нет. Она совершила суицид. Ее обувь нашли возле реки, а одна из камер наблюдения запечатлела момент, когда она прыгнула в воду.

Паша замирает. Смотрит на экран, и цвет стремительно сползает с его лица. Глаза расширяются от ужаса. Руки, еще секунду назад спокойно лежащие на столе, начинают мелко, неконтролируемо трястись.

Мои пальцы снова стучат по клавиатуре, дополняя страшную новость жестким условием:

— Прошло уже шесть лет с тех пор, как ее не стало. Но мне до сих пор невыносимо больно слышать о моей сестре. Каждое воспоминание разрывает меня изнутри. Поэтому, если ты пришел сюда, чтобы поговорить об Анне — уходи. Прямо сейчас.

Поворачиваю экран. Паша медленно поднимает взгляд. Его глаза, еще секунду назад полные ужаса, теперь становятся жесткими, каменными. В них загорается знакомая мне искра ярости — той самой, из-за которой он часто ввязывался в драки в нашем детстве. В этот момент Даша ставит перед нами заказ: мой кофе с рулетом и его эспрессо, но никто из нас даже не смотрит на чашки. Воздух между нами стал густым и тяжелым, пропитанным горем прошлого, которое ворвалось в настоящее с такой же силой, с какой шесть лет назад разрушило мою жизнь.

— Прости, но я должен спросить, — его голос звучит глухо, с металлическим оттенком. — Тот ублюдок причастен к ее смерти?

Смотрю на него и чувствую, как внутри все сжимается в комок. Я не знаю ответа. Никто не знает. На моих глазах выступают слезы, размывая его лицо. В памяти всплывает тот ужасный день, разделивший жизнь на «до» и «после».

«Сестренка, пожалуйста, сходи вместо меня. У меня голова раскалывается. Не могу даже встать с постели. Это мой последний шанс. Если я провалюсь, меня выгонят с позором».

Мы иногда менялись местами, помогали друг другу там, где одна из нас была слаба или не могла присутствовать. Она боялась экзамена по композиции, а я боялась публичных выступлений. В тот раз она выглядела такой бледной и несчастной Отказать ей было невозможно.

Я помню, как возвращалась домой тем вечером с хорошими новостями, готовая рассказать ей, что экзамен сдан. Но дома ее не было. Тишина в квартире давила на уши. А когда мне наконец удалось дозвониться до мамы, и я услышала ее рыдания в трубке, часть меня умерла вместе с моей сестрой. Никакой записки найдено не было. Никаких объяснений. Причину можно только гадать, поэтому я не могу с полной уверенностью обвинять кого-то одного, даже если боль заставляет искать виноватого.

Смахиваю тыльной стороной ладони слезы, стекающие по щекам, и быстро набираю текст. Руки дрожат, буквы пляшут перед глазами, но смысл остается четким:

— Она не оставила записку. Поэтому точная причина неизвестна.

Поворачиваю экран к Паше. И вдруг его лицо искажается яростью. Он с такой силой бьет кулаком по столу, что чашки подпрыгивают, а кофе плещется через край. Я дергаюсь от испуга.

— Все же и так понятно, кто причастен к ее смерти! — выкрикивает он, игнорируя взгляды других посетителей. — Сычев! Только он мог! Довел, подстроил, избавился! Как можно не понять этого, а? Она же жить ему спокойно не давала. Мстила. Копала под него. Вот он и избавился от нее!

Я понимаю, к чему он клонит. Глеб Сычев — мой муж. Человек, который платит моей маме. Человек, чья тень накрыла мою жизнь. Но последние полгода Глеба не было в России. Он был занят одним из своих грандиозных проектов в Испании. И за все это время ни разу не возвращался на родину. Полиция проверяла его алиби досконально, ведь он был главным подозреваемым в первые дни. У него было железное подтверждение того, что он находился за тысячи километров в момент гибели моей сестры.

— Это не он, — набираю новый текст. — Полиция все проверила.

Лицо Паши искажается гримасой отвращения и неверия.

— Да он снова всех подкупил! — выкрикивает он, и его голос срывается на хрип. — Как восемь лет назад. Помнишь? Эта мразь должна сидеть за решеткой, но что он сделал? Правильно, откупился деньгами!

Он наклоняется ко мне через стол, его глаза горят лихорадочным огнем, и он шипит сквозь зубы:

— Или твоя мать снова взяла деньги от него? А, Сонь? Она снова это сделала?

Откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как внутри закипает холодная, липкая злость. Сжимаю зубы так сильно, что сводит скулы.

Почему он лезет не в свое дело? Спустя столько лет? А мама Она никогда не переставала брать деньги, — пронзает мысль, горькая и правдивая. — Точнее, она их требовала. Это ее жизненный принцип: не ждать, а выставлять счет.

Хватаю телефон и быстро, резко набираю единственное слово, которое сейчас имеет смысл:

— УХОДИ.

Паша мотает головой. Взгляд становится безумным.

— Нет! Я хочу знать правду. И ты мне ее расскажешь!

Я отрицательно качаю головой, чувствуя бессилие. Мои руки опускаются на колени.

Паша взрывается окончательно. Он вскакивает, нависая надо мной тенью.

— Если ты не расскажешь, я любой ценой докопаюсь до правды. Даже если придется из Сычева кулаками эту правду выбивать! Я найду его, слышишь?

Смешно. Когда-то я была такой же наивной. Тоже верила, что правда может что-то изменить. Но жизнь показала мне обратное Мир не слушает правду. Он слушает того, кто громче платит.

Тяжело вздыхаю, встаю из-за стола, сжимая в руке телефон. Бросаю последний взгляд на Пашу. Он стоит, тяжело дыша, словно после длительной пробежки, и сжимает кулаки. Я разворачиваюсь и иду к стойке, к Даше. Она уже понимает, что происходит; ее доброе лицо выражает сочувствие, но она не задает лишних вопросов.

— Вам вместе считать или...? — тихо спрашивает она.

Киваю. Мне все равно. Главное — уйти отсюда.

— Хорошо. Приложите карту.

Прикладываю телефон к терминалу. Оплата проходит с тихим писком. Не дожидаясь чека, я сразу направляюсь к выходу. Слышу, как Даша кричит мне вслед своим обычным, слишком громким для этой минуты голосом:

— Были рады Вас видеть! Приходите еще!

Перед тем как толкнуть тяжелую дверь, я бросаю последний взгляд через плечо. Паша сидит за столиком, сгорбившись. Выглядит поникшим, раздавленным, совсем не таким агрессивным, как минуту назад. Я понимаю его злость. Ему нужно время, чтобы переварить эту новость, чтобы принять факт смерти подруги, которую он когда-то хорошо знал Хотя я живу с этой болью уже шесть лет, и конца ей не видно.

Выхожу на улицу, и сразу в глаза бросается, что на противоположной стороне, у входа в галерею, уже выстроился ряд дорогих машин гостей. Черные лакированные бока отражают закатное солнце. Идти к своей машине сейчас нельзя — слишком велик риск столкнуться с кем-то из гостей или даже журналистов. Мне не хочется быть немым экспонатом.

Ладно, вызову такси. Но сначала мне нужно немного пройтись пешком, чтобы прийти в себя после неожиданной встречи с другом.

Машинально я убираю телефон в карман фартука, и вдруг меня осеняет: я до сих пор в фартуке. Грязном, испачканном красками. Я выгляжу как сумасшедшая художница, сбежавшая из лечебницы.

Завожу руки за спину и развязываю пояс. Снимаю фартук через голову и, сжимая его в руке, иду по тротуару, подставляя лицо последним лучам заката, который окрашивает город в тревожные красно-оранжевые тона. Вокруг шумит город, люди спешат, а я медленно иду одна, с новым грузом в душе и старым страхом в сердце, зная, что Паша не остановится. Он пойдет к Глебу. И это может пошатнуть все то хрупкое равновесие, в котором я существую.

Глава 3

Пустой стул во главе стола — первое, что я замечаю, войдя в столовую. Завтрак уже накрыт и ждет только меня. Глеба нет, и это почти как подарок.

В голове роятся вопросы: пришла ли мама к Глебу? Как прошел их разговор? Почему она молчит? Тишина в телефоне настораживает больше, чем ее обычные требования. Можно ли считать это знаком, что все прошло нормально? Или это затишье перед бурей?

Я сажусь на свое привычное место, беру нож, разрезаю омлет, но мысли не отпускают.

Интересно, Глеб уехал на рассвете или вообще не появлялся? Когда я вернулась после встречи с Пашей, дома его не было. В любом случае расслабляться нельзя. Паша наверняка создаст проблемы. Его визит — лишь начало. Я боюсь представить, что будет, если он узнает о моей свадьбе с Глебом.

Кладу кусочек омлета в рот, как вдруг спокойный голос разрезает тишину:

— Ты от каждой новой машины, которую я дарю, собираешься избавляться?

Я поперхиваюсь. Омлет встает поперек горла, и меня накрывает приступ кашля. Грудь рвется изнутри, я колочу себя кулаком, пытаясь протолкнуть застрявший ком, и одновременно тянусь к стакану с водой.

Глеб невозмутимо занимает свое место во главе стола. Помощница повара появляется с подносом в ту же секунду, будто ждала за дверью. Пока перед ним расставляют тарелку и приборы, вторая уже спешит, неся на блюдце дымящийся кофе, третья с графином воды, четвертая несет хлеб. Помощницы появляются и исчезают, как тени, а он даже не смотрит на них. Весь этот отлаженный механизм существует только для него. А я здесь случайная деталь, которая подавилась омлетом и не может взять себя в руки.

Персонал явно не ждал его к завтраку, либо он передумал в последний момент.

Я делаю несколько глотков, прокашливаюсь и ставлю стакан на стол. Тянусь к телефону.

— Приятного аппетита, — раздается почти в унисон.

Глеб коротко кивает, и девушки бесшумно исчезают, оставляя нас наедине с тишиной.

Протягиваю телефон. Он не сводит с меня глаз, откинувшись на спинку стула, — кажется, он ждал этого момента, ждал моего объяснения. На экране высвечивается текст:

— Машина стоит у галереи. Я решила прогуляться, забрела далеко и уехала на такси.

Глеб задерживает взгляд на моем лице, будто надеется найти в глазах ответ, которого нет в тексте. Затем опускает глаза, читает. Медленно выдыхает:

— Понял. Кстати, твоя мать вернула машину. Она уже стоит на парковке. Можешь пользоваться любой. Обе твои.

Он продолжает смотреть. И этот взгляд пробирает до дрожи. В его темных глазах подозрение, будто он знает больше, чем говорит, или чувствует, что я скрываю. Я набираю новый текст, стараясь, чтобы пальцы не дрожали, и показываю:

— Что она попросила взамен?

Уголок его рта дергается в ледяной полуулыбке.

— Ну, в отличие от своей дочери, она без проблем приняла новую машину. Ее аппетиты пока удовлетворены.

Он подносит стакан к губам, делает короткий глоток и ставит на стол с тихим звоном.

— Сегодня у дедушки день рождения. Будут гости. Нам тоже надо присутствовать. В шесть вечера в ресторане. Выезжаем за сорок минут, так что будь готова к этому времени, — добавляет тоном, не терпящим возражений.

Нет. Нет. Только не это, — панически стучит в голове. День рождения дедушки Глеба. Я совсем забыла. И теперь, когда вспомнила, внутри все сжалось от ужаса. Я не хочу туда. Не хочу видеть его деда, который меня ненавидит, не хочу ловить на себе любопытные взгляды чужих людей, слышать их шепот и вопросы, на которые не смогу ответить. Почему Глеб вдруг решил взять меня с собой? Раньше он всегда появлялся на таких мероприятиях один, оставляя меня в безопасной тени.