Тунгуска: пульс Земли

В салоне резко, до рези в глазах, запахло озоном. Как в грозу, только в десятки раз сильнее. Примесь авиационного керосина делала этот запах тошнотворным.

Волосы на открытых предплечьях Ковалева встали дыбом. Воздух затрещал от статического электричества. В зубах, прямо в старых армейских пломбах, возникла мелкая, зудящая вибрация. Инфразвук. Он проникал не через уши, он ввинчивался прямо в кости черепа.

Ковалев перевел взгляд на ученых. Веснина сидела с закрытыми глазами. Ее пальцы намертво вцепились в подлокотники, костяшки побелели, но лицо оставалось пугающе спокойным, словно она прислушивалась к тому, как паника распространяется по ее собственной нервной системе.

Архипов смотрел в иллюминатор. Его правая рука больше не дрожала. Геофизик наблюдал за тем, как гнется обшивка, с холодным, почти академическим интересом. Для него этот ад был просто эмпирическим подтверждением формул.

В наушниках Ковалева раздался треск внутренней связи. Голос командира экипажа был напряжен до предела, сквозь него прорывался отборный мат:

— ...мать! Отказ гироскопов! Питание скачет!

Ковалев отстегнул ремень и, преодолевая дикую тряску, ввалился в кабину пилотов.

Там царил хаос. На приборной панели горела гирлянда аварийных красных ламп. Пилоты, мокрые от пота, на одних рефлексах боролись с непокорной машиной, вцепившись в ручки управления.

— Доложите! — рявкнул Ковалев, хватаясь за переборку.

— Навигация ноль! — прохрипел второй пилот, не отрывая взгляда от стекла. — Компас сошел с ума! Нас тянет вниз, плотность воздуха как в киселе!

Это была не турбулентность. Это было искаженное магнитное поле, индуцирующее токи прямо в электронике вертолета. Купол КРАТОНА-1 не пускал их.

Вертолет резко провалился вниз на несколько десятков метров. Желудок Ковалева подкатил к горлу. В салоне сзади кто-то коротко вскрикнул — кажется, Штерн.

— Уходим под облака! — заорал командир экипажа. — Ищу визуальный ориентир! Держи шаг винта!

Машина клюнула носом и нырнула в густую, свинцовую облачность. На несколько секунд мир за стеклом исчез в серой пелене. Тряска стала невыносимой, заклепки на обшивке скрипели, готовые выстрелить. Ковалев смотрел на напряженные спины пилотов, и его накрывало ледяное, парализующее осознание.

Его инструкции здесь — мукулатура. Он не может приказать гравитации. Он не может расстрелять магнитное поле. Он больше ничего не контролирует.

Вертолет с ревом вырвался из-под нижней кромки облаков.

Тряска немного стихает, переходя в ровную, тяжелую вибрацию. Ковалев, тяжело дыша, заглянул через плечо командира на приборную панель.

Авиагоризонт был завален набок на сорок пять градусов, хотя машина летела ровно. Электроника была мертва. Но страшнее всего был старый, механический магнитный компас.

Его стрелка не дрожала. Она плавно, безостановочно и методично вращалась по кругу. По часовой стрелке. Секунда за секундой. Отмеряя время в мире, где больше не было ни севера, ни юга.

Ковалев медленно перевел взгляд в блистер.

Внизу, всего в паре сотен метров под брюхом вертолета, до самого горизонта расстилалось бесконечное, абсолютно глухое зеленое море тайги. Идеально ровное. Ждущее.

Они были внутри. И назад их уже никто не заберет.

Глава 4. Пучности

Вибрация бронированного стекла передавалась на скулу, но Архипов не отстранялся от иллюминатора. Под брюхом Ми-8 тянулась Сибирская платформа — бесконечный, монотонный фрактал темно-зеленой тайги. Для обывателя это был просто лес. Для Архипова — верхний слой изолятора, скрывающего под собой колоссальную тектоническую плату.

Он смотрел вниз, не моргая, и ждал.

— Если вы посмотрите на плотность крон, — голос Штерна в наушниках шлемофона звучал суетливо, с характерным проглатыванием окончаний, — то заметите признаки масштабного хлороза. Это элементарно. Корневая гниль, вызванная агрессивным штаммом опенка темного. Грибница буквально высасывает...

— Нерелевантно, — сухо перебил Архипов, не отрывая взгляда от стекла.

— Я не это имел в виду! С точки зрения симбиотики...

Архипов отключил канал внутренней связи. Суета биолога была статистическим шумом.

Тайга внизу начала меняться. Сплошной ковер хвои разорвался. Сначала Архипов увидел одну проплешину — идеально круглую, выжженную до серого камня поляну диаметром метров в двести. Затем вторую. Третью. Они выстраивались в строгий геометрический паттерн, тянущийся к горизонту. Природа не терпит идеальных кругов, она тяготеет к хаосу и асимметрии. Но то, что лежало под ними, не было природой.

Архипов мысленно наложил на этот узор сетку координат. Расстояния между центрами кругов совпадали до сантиметра.

Макро-киматика. Фигуры Хладни планетарного масштаба.

Его губы тронула едва заметная, холодная усмешка. Литосфера под ними уже вибрировала на сверхнизких частотах. Тектоническая плита работала как мембрана гигантского динамика. Эти мертвые круги были узлами стоячих волн — пучностями. В эпицентре каждого такого круга акустическая вибрация достигала такой амплитуды, что физически разрывала клеточные мембраны корней. Земля просто стряхивала с себя биологический мусор.

Его формулы, над которыми двадцать лет смеялись в академических кабинетах, сейчас лежали под ним, выжженные в камне. Механизм был жив. И он готовился к сбросу.

Вертолет внезапно дернулся. Двигатели взвыли, меняя тональность. В кабине пилотов тревожно замигали красные стробоскопы.

Архипов включил рацию и услышал сплошной мат командира экипажа.

— ...отказ гироскопов! Компас крутит, как в центрифуге! Борт 47, падаем, тяги нет!

Машину накренило. Невидимое магнитное поле, вырвавшееся из-под базальтового щита, скрутило навигационную электронику в узел. Вертолет тяжело, с надрывом, провалился в воздушную яму и с грохотом рухнул на границу одной из мертвых зон. Амортизаторы шасси жалобно лязгнули.

Рампа откинулась еще до того, как машина стабилизировалась.

— Пошли! Пошли вон! — орал бортмеханик, даже не пытаясь заглушить турбины. Его лицо было серым от животного ужаса. Он смотрел не на людей, а на приборную панель, где горели индикаторы критического сбоя всех систем.

Ковалев, двигаясь с механической четкостью, начал вышвыривать тяжелые пластиковые кофры с оборудованием прямо в высокую, жесткую траву. Бауман молча принимал их внизу. Штерн замешкался на аппарели, прижимая к груди кейс с микроскопами, и Ковалев просто вытолкнул его наружу ударом в плечо.

Архипов спустился последним. Он двигался размеренно, фиксируя каждую деталь.

Ковалев шагнул обратно к рампе, сложив ладони рупором:

— Борт 47! По протоколу вы обязаны ждать...

Он не договорил. Пилот рванул шаг-газ на себя. Вертолет, кренясь на правый борт и едва не зацепив лопастями верхушки мутировавших лиственниц, свечой ушел в серое небо. Он бежал. Цивилизация отторгала это место, выплевывая их, как инородные тела.

Звук винтов растаял неестественно быстро, словно его сожрало пространство.

И тогда на них обрушилась тишина.

Это было не просто отсутствие звука. Это было физическое давление. Тишина имела вес. Она вдавливала барабанные перепонки внутрь черепа, заставляя инстинктивно приоткрыть рот. В нормальном лесу всегда есть фоновый шум: шелест листьев, треск веток, гул насекомых, крики птиц.

Здесь не было ничего. Абсолютный биологический вакуум.

Архипов сделал первый шаг по серому, похожему на пепел мху. Подошва ботинка не издала ни звука. Воздух вокруг был густым, вязким, как кисель. Он пах старым железом, раскаленной медью и озоном — запах кварцевой лампы в операционной, умноженный в тысячу раз.

Волосы на предплечьях Архипова медленно поднялись. Статика. Разность потенциалов между землей и воздухом росла с каждой минутой. Земля под ногами работала как обкладка гигантского конденсатора.

Рядом судорожно втянул воздух Штерн. Биолог выронил кейс и схватился за лицо. Между его бледными пальцами толчками потекла темная кровь.

— Какого черта... — пробормотал Штерн, глядя на свои окровавленные ладони. Капля сорвалась с его подбородка и упала на серый мох, оставив идеально круглый, черный след.

— Давление среды, — сухо констатировал Архипов, глядя на него без тени сочувствия. — Капилляры не выдерживают инфразвукового фона. Дышите ртом. Реже.

— Занять круговую оборону! — голос Ковалева прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Капитан уже стянул с плеча карабин и водил стволом по периметру мертвой поляны. Его челюсти были плотно сжаты, глаза быстро сканировали застывшие, неестественно прямые стволы деревьев.

Архипов посмотрел на капитана с легким академическим интересом. Военный рефлекс. Попытка структурировать хаос через устав. Ковалев искал врага в кустах, не понимая, что враг — это сама геометрия пространства, в котором они стоят. От чего он собрался обороняться? От магнитного поля? От акустической волны?

— Оружие на предохранитель, капитан, — ровным тоном произнес Архипов. — Вы стреляете в пустоту. Нас здесь никто не ждет. Мы даже не раздражитель.

Ковалев бросил на него тяжелый, ненавидящий взгляд, но ствол не опустил.

— Бауман! — рявкнул капитан. — Связь с Томском. Немедленно. Зафиксировать координаты высадки и доложить о нештатном поведении борта.

Инженер, до этого мрачно жевавший незажженную спичку, кивнул. Он подтащил к себе тяжелый зеленый ящик армейской радиостанции. Его руки в въевшемся мазуте двигались быстро и привычно. Бауман размотал антенну, затем достал толстый медный штырь заземления и с силой вогнал его в сухую землю.

Лязг металла о камень был единственным резким звуком в этом мертвом мире, но он не разлетелся эхом, а умер в метре от них, поглощенный пучностью.

Архипов подошел ближе, заложив руки за спину. Он наблюдал за действиями инженера со снисходительной иронией.

Бауман накинул на шею наушники, щелкнул тумблером питания. Загорелась зеленая шкала. Грязные, мозолистые пальцы легли на верньеры настройки частоты.

Инженер покрутил ручку. Его обветренное лицо, изрезанное глубокими морщинами, оставалось непроницаемым. Он переключил диапазон. УКВ. Короткие волны. Длинные волны.

Архипов знал, что он там слышит. Точнее, чего не слышит. В эфире не было привычного белого шума, не было треска атмосферных разрядов или далеких обрывков радиопередач.

Пальцы Баумана замерли. Он нахмурился, сильнее прижимая один наушник к уху. Челюстные мышцы инженера напряглись. Он медленно перевел тумблер на аварийную частоту.

Ничего.

Только ровный, утробный, пульсирующий гул, проникающий сквозь мембраны динамиков прямо в кости черепа. Гул, от которого начинали ныть зубы. Теллурические токи КРАТОНА создавали электромагнитный фон такой плотности, что он работал как абсолютная глушилка. Человеческие технологии здесь были жалкими пластиковыми игрушками, брошенными в доменную печь.

Бауман сорвал наушники и с отвращением бросил их на серый мох, словно они были измазаны в чем-то мерзком. Он поднял тяжелый, исподлобья взгляд на Ковалева, затем перевел его на невозмутимого Архипова.

— Никто нас не услышит, — хрипло сказал инженер, выплевывая спичку. — Эфир мертв. Земля фонит так, будто мы стоим на крышке работающего реактора.

Глава 5. Тета-ритмы

Сумерки в зоне отчуждения наступали не как физическое явление, а как симптом. Свет просто выцветал, оставляя после себя тяжелую, пепельную взвесь, в которой вязли звуки. Абсолютная тишина тайги давила на барабанные перепонки с интенсивностью, вызывающей легкую тошноту — первый признак рассогласования вестибулярного аппарата.

Елена Веснина сидела на алюминиевом ящике с медикаментами, методично протирая спиртовой салфеткой мембрану стетоскопа. Запах антисептика был единственным островком стерильности в этом океане гниющей хвои и древней сырости.

В десяти шагах от нее, в круге резкого белого света от налобного фонаря, суетился Марк Штерн. Биолог сидел на корточках перед портативным электронным микроскопом. Его дорогое, с иголочки, экспедиционное снаряжение уже покрылось пятнами грязи, но он этого не замечал. Он дышал так, словно пробежал марафон: коротко, рвано, с легким присвистом.

Веснина убрала салфетку, встала и бесшумно подошла к нему. Это была ее работа — мониторинг биологических показателей группы.

— Дайте запястье, Марк Эмильевич, — ровным, лишенным интонаций голосом произнесла она.

Штерн вздрогнул, едва не опрокинув предметное стекло. Его бегающий взгляд сфокусировался на Весниной не сразу. Зрачки были расширены — классический выброс адреналина.

— Елена Викторовна… вы должны это увидеть, — забормотал он, игнорируя ее протянутую руку. Он схватил ее за рукав штормовки; Веснина аккуратно, но непреклонно высвободила ткань. — Это… это переворачивает всю симбиотику. Понимаете? Всю!

— Запястье, — повторила она.

Штерн машинально протянул руку. Веснина нащупала пульс. Сто десять ударов в минуту. Тахикардия.

— Посмотрите в окуляр, — требовательно, с истеричной ноткой в голосе произнес биолог. — Я взял срез почвы с глубины в пятнадцать сантиметров. Там гранитное крошево и кварц. Органики ноль. Но грибница… гифы… они не просто оплетают камни.

Веснина наклонилась к окуляру. В холодном диодном свете на мониторе пульсировала сплетенная сеть ослепительно-белых нитей. Они выглядели не как растительная ткань. Они выглядели как обнаженные нервные волокна, вживленные в неорганику. Грибница буквально впаивалась в микротрещины кристаллов кварца, образуя уродливый, невозможный с точки зрения классической биологии интерфейс.

— Они питаются не гниением, — Штерн нервно облизал пересохшие губы. В его голосе звучало тщеславие человека, который уже мысленно пишет нобелевскую речь. — Они питаются электричеством. Бактерии-литотрофы на концах гифов работают как переходники. Лес — это не флора, Елена. Это оптоволокно. Матрица. Мы идем по сплошному, оголенному нерву.

Веснина отстранилась от микроскопа. Штерн видел в этом триумф науки. Веснина, как нейробиолог, видела в этом паразита, который подключился к материнской плате планеты. И этот паразит прямо сейчас считывал химический состав их пота, температуру их тел и вибрацию их шагов.

— Пульс сто десять. Дыхание поверхностное, — сухо констатировала она, доставая из кармана блистер. — Выдавливаете из себя кортизол ведрами. Возьмите гидазепам. Одна таблетка под язык.

— Вы не понимаете масштаба… — начал Штерн, повышая голос.

— Я понимаю физиологию, Марк. Если вы не выспитесь, завтра ваш гиппокамп начнет сбоить из-за недостатка кислорода. Пейте. Это приказ врача.

Она не стала дожидаться, пока он проглотит таблетку. Развернулась и ушла к своей палатке. Ей не нужен был его восторг. Ей нужна была стабильная биохимия команды.

Ночью температура упала, но холод не был главной проблемой.

Веснина лежала в спальном мешке на спине, идеально ровно, сложив руки на груди. Глаза были открыты. Внутри палатки стояла абсолютная, непроницаемая тьма.

Сон не шел. Ее мозг, привыкший анализировать патологии, сейчас с пугающей ясностью фиксировал изменения в окружающей среде.

Это началось около двух часов ночи. Вибрация.

Она не слышалась ушами. Она передавалась тактильно — через промерзшую землю, через пенку каремата, проникая прямо в остистые отростки позвонков. Низкочастотный, густой резонанс.

Веснина медленно вытащила руку из спальника, нащупала бегунок молнии и бесшумно потянула его вниз. В образовавшуюся щель проник тусклый синеватый свет.

В десяти метрах от палаток, на пустом ящике из-под оборудования, сидел Илья Архипов. Он не спал. Он вообще не двигался, напоминая окоченевший труп, забытый на морозе. Его лицо освещалось только экраном портативного механического сейсмографа, стоящего на коленях.

Веснина прищурилась. Игла прибора, оставляющая след на термобумаге, двигалась. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

Это не был хаотичный тремор тектонических плит. Это была идеальная, математически выверенная синусоида. Земля под ними вздымалась на доли миллиметра и опускалась обратно с ритмичностью легких гигантского животного. Вдох. Выдох.

Архипов смотрел на эту линию не отрываясь. Веснина знала этот взгляд — так смотрят терминальные больные на монитор жизнеобеспечения, ожидая, когда кривая станет прямой. Геофизик был безумнее их всех. Он пришел сюда не исследовать. Он пришел сюда умереть, и теперь просто сверял часы с палачом.

Внезапно вибрация в позвоночнике Весниной изменила тональность. Она стала плотнее, тяжелее. Воздух в палатке приобрел привкус статического электричества и железа.

Веснина почувствовала, как ее веки наливаются свинцом. Это не было естественным засыпанием. Это было похоже на действие внутривенного наркоза — грубое, принудительное отключение коры головного мозга. Внешнее электромагнитное поле просто подавило ее собственные нейронные ритмы, заталкивая сознание в темную, давящую пустоту.

Она провалилась в кошмар.

Утро было серым, как грязный бинт. Небо затянуло плотной пеленой, сквозь которую не пробивался ни один луч солнца.

Веснина сидела на раскладном стуле, разложив на крышке кейса стерильные салфетки, жгуты и вакуумные пробирки. Утренний медосмотр. Процедура, которая должна была сохранять иллюзию контроля.

Капитан Ковалев сидел напротив нее. Его обычно каменное лицо осунулось, приобретя землистый оттенок. Он методично, с силой тер виски массивными пальцами.

— Головная боль напряжения? — спросила Веснина, затягивая жгут на его предплечье.

— Нормально, — хрипло бросил Ковалев. Он избегал смотреть ей в глаза. Военная выправка давала сбой: его плечи были напряжены так, словно он ожидал удара сверху.

— Я фиксирую мышечную ригидность и тремор, капитан. Что вы видели ночью?

Ковалев промолчал, стиснув челюсти. Веснина ввела иглу в вену. Темно-бордовая кровь толчком заполнила пробирку.

В этот момент из-за вездехода выскочил Штерн. Он выглядел так, словно его пропустили через центрифугу. Волосы всклокочены, куртка застегнута криво. Он подбежал к ним, тяжело дыша.

— Вы… вы тоже это видели? — выпалил он, переводя безумный взгляд с Ковалева на Веснину. — Скажите мне, что я не один!

Ковалев медленно поднял на него тяжелый взгляд.

— Успокойся, биолог.

— Я не успокоюсь! — голос Штерна сорвался на фальцет. Он замахал руками, пытаясь описать неописуемое. — Это не был обычный сон. Там не было людей. Не было сюжета. Только… векторы. Бесконечные черные кубы и фракталы, сдвигающиеся под прямыми углами. И давление. Господи, какое там было давление! Словно на грудь положили бетонную плиту в сотни атмосфер. Там был абсолютный ноль. Я чувствовал, как меня расплющивает между плоскостями!

Ковалев закрыл глаза и едва заметно кивнул. Его проняло. Военный, привыкший к понятным угрозам вроде огня или пуль, столкнулся с математическим ужасом, против которого не было инструкций.

— Это контакт, — зашептал Штерн, хватаясь за голову. — Ноосфера. Планета пытается с нами говорить. Она транслирует нам свою структуру…

— Закатайте рукав, Марк Эмильевич, — голос Весниной разрезал его истерику, как скальпель гнойник. Холодный, ровный, лишенный малейшего намека на сочувствие.

Штерн осекся.

— Что?

— Рукав. Мне нужна ваша кровь. Сядьте.

Она силой усадила его на ящик, перетянула худую руку жгутом и вогнала иглу. Штерн зашипел от боли, но Веснина даже не моргнула. Она смотрела на то, как темная венозная кровь заполняет стекло на фоне мертвого, серого леса.

— Никакого контакта нет, Марк, — произнесла она с пугающей, гипнотической монотонностью. — И ноосферы тоже нет. Есть только физика и слабость нашего биологического железа.

— Но мы видели одно и то же! — попытался возразить Штерн. — Вероятность такого совпадения…

— Равна ста процентам, если источник излучения один, — отрезала Веснина. Она извлекла пробирку и прижала к месту прокола спиртовую салфетку. — Держите. То, что вы испытали — это электромагнитная наводка. Структура под нами генерирует волны сверхнизкой частоты. Диапазон от четырех до восьми герц.

Она повернулась к Ковалеву, который внимательно слушал ее, перестав тереть виски.

— Это частота тета-ритма человеческого мозга, — продолжила Веснина, читая лекцию двум напуганным мужчинам. — Фаза быстрого сна. Излучение литосферы настолько мощное, что оно пробило наши черепные коробки и принудительно синхронизировало наши нейроны со своим фоном.

— Но образы… кубы, давление… — пробормотал Штерн, теряя свою мистическую опору.

— Ошибка декодирования, — Веснина безжалостно добивала его теорию. — Ваш мозг получил мощный массив геофизических данных: тектоническое напряжение, пьезоэлектрику кварца, массу континентальной плиты. Зрительная кора не умеет обрабатывать такие сигналы. У нее нет для этого интерфейса. Поэтому она попыталась перевести телеметрию камня в понятные визуальные образы. Геометрия. Векторы. Ощущение многотонного веса. Это не послание, Марк. Это просто микроволновка, которая всю ночь грела ваш гиппокамп на медленном огне.

Штерн замолчал. Его плечи поникли. Веснина только что отобрала у него великий смысл, оставив взамен лишь унизительное осознание того, что человек — это просто кусок мяса с антенной, которую может взломать любой достаточно сильный магнит.

Ковалев шумно выдохнул, словно сбросив часть напряжения. Физика была ему понятнее мистики. Враг снова обрел материальные очертания.

Веснина отвернулась от них. Она сделала это. Она уничтожила их страх перед сверхъестественным, загнав его в рамки клинического диагноза. Она убедила их.

И, что самое главное, она почти убедила саму себя, что этот кошмар — не начало ее собственной, генетически запрограммированной шизофрении. Что это просто внешнее воздействие. Просто химия и волны.

Она аккуратно поставила пробирку с кровью Штерна в пластиковый штатив. Ее лицо оставалось абсолютно спокойным, похожим на безупречную посмертную маску. Идеальный врач. Идеальный контроль.

Затем она опустила взгляд.

Ее левая рука, свободно лежащая на крышке медицинского кейса, жила своей жизнью. Пальцы мелко, хаотично и совершенно неконтролируемо дрожали, выбивая дробь по твердому пластику.

Веснина смотрела на этот тремор, чувствуя, как внутри разверзается ледяная бездна. Гематоэнцефалический барьер был прорван. Зона уже была внутри нее, ломая нервную систему, и никакие медицинские термины больше не могли служить броней.

Маска дала трещину.

Глава 6. Эхо «Глубины-Т»

Лямки рюкзака с мобильным генератором вгрызались в плечи так, словно под брезентом лежала не электроника, а свинцовые чушки. Бауман тяжело, с присвистом выдохнул, перекатывая из угла в угол рта измочаленную спичку. Пот заливал глаза, едкий, как аккумуляторная кислота.

Лес вокруг сошел с ума.

Бауман всю жизнь работал с материалами. Он знал, как ведет себя дерево под нагрузкой. Сосна — это природный композит, она должна расти вверх, сопротивляясь гравитации. Но здесь, в зоне отчуждения, гравитация, похоже, ушла в отпуск. Стволы деревьев изгибались под немыслимыми углами в сорок пять градусов, закручиваясь по спирали, словно гигантские сверла, ввинченные в серое небо. Они образовывали уродливую, кривую клетку из деревянных ребер, через которую экспедиция продиралась уже третий час.

Вестибулярный аппарат Баумана орал благим матом. Глаза видели наклонные стволы, и мозг автоматически пытался выровнять тело относительно них, из-за чего земля казалась скошенной. Инженера мутило. Это было похоже на жесточайшую морскую болезнь, только без моря.

Впереди споткнулся Штерн. Биолог рухнул на колени, судорожно хватая ртом густой, пахнущий озоном и прелой хвоей воздух. Его дорогой экспедиционный костюм давно покрылся пятнами грязи. Бауман посмотрел на него сверху вниз, чувствуя глухое раздражение. Хлипкая конструкция. Предел текучести у этого парня оказался на уровне дешевого пластика.

— Стой, — глухо бросил Ковалев, поднимая сжатый кулак.

Капитан остановился у поваленного, скрученного винтом кедра. Его лицо покраснело, на скулах ходили желваки. Он в десятый раз за час достал армейский защищенный навигатор и уставился в экран.

Группа тяжело осела на землю. Бауман скинул генератор, с наслаждением расправляя затекшие плечи. Позвоночник хрустнул. Веснина молча прислонилась к дереву, достала флягу и сделала крошечный глоток. Ее лицо оставалось пугающе спокойным, словно она сидела на симпозиуме, а не в эпицентре геофизического ада.

— Мы отклонились на запад, — голос Ковалева прозвучал громче, чем требовалось. В этой ватной тишине он резанул по ушам. — Берем правее. Азимут девяносто.

Архипов, до этого молча изучавший кору ближайшего дерева, медленно повернулся. Геофизик выглядел так, будто вообще не устал. Его сутулая фигура казалась естественной частью этого кривого леса.