Русская сталь. Том 2

Он встал, опираясь на автомат. Ноги дрожали — не от страха, от усталости.

— Всё, — сказал он. — Я в штаб. Держите оборону.

Он ушёл, шатаясь, но не падая. Солдаты смотрели ему вслед и крестились. Не от страха — от благоговения.

Бой стих только к вечеру. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в багровые тона — такие же, как пятна крови на поле, усеянном воронками, обломками танков и телами. Филатов сидел на бруствере окопа, глядя на это поле, и не мог отвести взгляд. Ремень на левой руке оттягивал запястье, напоминая о том, что он жив. Пока жив.

Рядом, опираясь на винтовку, стоял молодой солдат — тот самый Сидоров, рыжий парень из очереди в военкомате. Гимнастёрка на нём была разорвана, на щеке — царапина от осколка. Но он держался прямо, и глаза его уже не блестели страхом — только усталостью и той особой тишиной, которая приходит к человеку после первого боя.

— Фёдор Александрович, — сказал он, — а вы верите, что мы победим?

— Верю, — ответил Филатов, не глядя на него. — Потому что если не верить, то зачем всё это?

Он кивнул в сторону поля, где санитары собирали убитых. Их было много — русских и немцев вперемешку. Лежали в грязи, обнявшись, как братья. Война уравнивала всех.

— А немцы? Они тоже верят? — спросил Сидоров.

— Они верят в свою правду. А мы — в свою. Посмотрим, чья правда сильнее.

Филатов встал, отряхнул гимнастёрку. Ноги затекли, спина ныла — старая рана давала о себе знать. Но он не показывал боли. Не имел права.

— Идём, — сказал он. — Поможем раненым.

Они спустились в овраг, где развернули полевой госпиталь. Санитары, молодые девушки в косынках с красными крестами, перевязывали раненых. Кто-то стонал, кто-то молился, кто-то молча смотрел в небо. Врач, пожилой еврей с седой бородой, ампутировал солдату ногу — без наркоза, под водку.

— Держи, брат, — сказал он, когда солдат закричал.

— Держу, — прохрипел тот, сжимая зубами ремень.

Филатов подошёл к врачу.

— Сколько раненых?

— Сотня. Может, больше. И каждый час — новые.

— Лекарства есть?

— Заканчиваются. Нужны антибиотики, морфий, бинты.

— Бинты будут. Антибиотики — тоже. Держитесь.

Врач кивнул и вернулся к работе. Филатов пошёл дальше. В углу, на подстилке из соломы, лежал молодой лейтенант — тот самый, с перевязанной головой. Его лицо было белым, как мел, и глаза смотрели в потолок.

— Доктор, — сказал Филатов, — что с ним?

— Контузия. И осколок в позвоночнике. Я не могу его достать — умрёт на столе.

— А если не трогать?

— Тогда он не встанет. Но будет жить.

Филатов подошёл к лейтенанту, сел на корточки.

— Слышишь меня, сынок?

— Слышу, — прошептал лейтенант. — Я не слышу ничего, кроме вашего голоса. Глухой стал.

— Война кончится — услышишь. А пока — лежи. Мы тебя вытащим.

— Не вытащите, — лейтенант усмехнулся. — Я знаю.

— Не говори глупостей, — резко сказал Филатов. — Ты нужен России. Императору. Мне.

Он встал, повернулся к врачу.

— Делайте операцию. Я даю вам час. Если он умрёт — я вас не виню. Если выживет — представлю к награде.

Врач кивнул, взял скальпель.

Филатов вышел из госпиталя. Ночь опустилась на поле, чёрная, беззвёздная. Где-то далеко ухали орудия — немцы обстреливали тылы. Он достал флягу, отхлебнул спирта. Горло обожгло, но тепло разлилось по груди, прогоняя холод.

— Завтра новый бой, — сказал он сам себе. — А сегодня — похороны.

Он пошёл к братской могиле, которую рыли солдаты. Восемьдесят человек — те, кого не успели похоронить вчера. Лежали в ряд, завернутые в плащпалатки. Кто-то с закрытыми глазами, кто-то с открытыми — смотрели в небо, которого уже не увидят.

— Копайте глубже, — сказал Филатов. — Чтобы волки не вырыли.

— А немцев? — спросил кто-то.

— Немцев — отдельно. Они тоже люди.

Солдаты переглянулись, но спорить не стали. Филатов снял фуражку, достал из кармана маленькую иконку — Николая Угодника, подаренную отцом Никодимом.

— Господи, — сказал он, — прими души усопших рабов Твоих. Прости им грехи вольные и невольные. И даруй нам победу.

Он перекрестился. За ним — все, кто был рядом.

— Вечная память, — сказал он.

— Вечная память, — ответили солдаты.

Земля полетела в могилу. Филатов стоял, не двигаясь, пока не закопали последнего. Потом надел фуражку и пошёл в штаб — готовить новый план.

После трёх дней тяжелых оборонительных боев наступило затишье. Оно было обманчивым, как спокойная гладь реки, под которой скрывается водоворот. Немцы перегруппировывались, подтягивали резервы, зализывали раны. Русские тоже не сидели сложа руки — окопы углубляли, минные поля пополняли, снаряды подвозили по разбитым дорогам.

Филатов не спал уже вторые сутки. Он сидел в штабном блиндаже, склонившись над картой, и слушал доклады разведчиков. Запах сырой земли, махорки и пороховой гари смешивался в один тяжёлый, удушливый коктейль. Ремень на левой руке он не снимал — привычка, ставшая второй натурой.

— Фёдор Александрович, — разведчик, молодой лейтенант с умными, цепкими глазами, разложил на столе свежие аэрофотоснимки. — Немцы подтягивают «Красавицы». Новые танки, с мощной бронёй. Наши Т-72 их не берут в лоб.

— А с фланга?

— С фланга — да. Но они идут в колоннах, прикрывая друг друга.

Филатов провёл пальцем по снимку, отмечая слабые места.

— А что наша артиллерия?

— «Гвоздики» бьют, но снарядов мало. На каждое орудие — по двадцать. А у немцев — самоходки, которые стреляют на десять километров.

— У них есть техника, у нас есть голова, — сказал Филатов. — Готовьте засаду. На флангах. Возьмите гранатомёты, «Корнеты», всё, что может пробить их броню сбоку.

— А если они пойдут в обход?

— Тогда мы их встретим. Лес у нас, болота — их. Танки там увязнут. А пехота — наша.

Он встал, прошёлся по блиндажу. Пол был земляным, влажным. Ноги утопали в грязи, но он не замечал.

— Сколько у нас людей?

— Тысяча двести. Из них триста — раненые, но лёгкие.

— А у них?

— Две тысячи. И пятьдесят танков.

— Соотношение не в нашу пользу, — Филатов остановился у карты. — Но мы держимся не числом, а умением.

Он повернулся к адъютанту:

— Передайте в штаб фронта: нужны подкрепления. И «Тени». Мы не выдержим без них.

— «Тени» ещё не готовы, — ответил адъютант. — Заводы только запускают серию.

— Тогда скажите, что готовить надо быстрее. Иначе некого будет вооружать.

Он сел за стол, взял карандаш, начал писать. Бумага была шершавой, карандаш ломался, но он не останавливался. Он писал приказ о перегруппировке, о минировании дорог, об эвакуации раненых.

В блиндаж вошёл Кремень — старый генерал приехал на фронт, не выдержал сидения в тылу. Лицо его было серым, трость дрожала, но глаза горели.

— Фёдор, — сказал он, садясь на лавку. — Немцы прорвались на левом фланге. Два батальона окружены.

— Знаю, — ответил Филатов, не поднимая головы. — Я послал туда роту.

— Этого мало.

— А больше нет.

Кремень помолчал. Потом сказал:

— Рюрик просил передать: он верит в тебя.

— Передай: спасибо, — Филатов отложил карандаш, поднял глаза. — Но пусть лучше пришлёт танки.

— Пришлёт. Я обещал.

Филатов усмехнулся — горько, надрывно.

— Ты обещал? А кто будет отвечать, если не пришлёт?

— Я. — Кремень стукнул тростью об пол. — Как всегда.

Они посмотрели друг на друга. Два старых волка, два друга, два солдата.

— Ладно, — сказал Филатов. — Держимся.

День 16 июня 2056 года выдался на удивление тихим. Даже артиллерия замолчала — обе стороны экономили снаряды. Над полем боя, ещё недавно сотрясавшимся от взрывов, повисла звенящая, неестественная тишина. Солдаты, измотанные до предела, пользовались передышкой, чтобы почистить оружие, поспать, написать письма домой.

Филатов бродил по окопам, заложив руки за спину. Ремень на левой руке он не снимал — даже сейчас, в затишье. Он заглядывал в лица солдат, запоминал их. Это был его способ прощаться — с каждым, кто мог не вернуться.

— Отдыхайте, братцы, — говорил он. — Завтра будет жарко.

— Фёдор Александрович, — окликнул его Сидоров — рыжий парень из военкомата, который выжил в первом бою и уже успел стать своим. — А правда, что немцы боятся нас?

— Не боятся, — ответил Филатов, останавливаясь. — Они нас ненавидят. Это хуже.

— А мы их?

— Мы их не ненавидим. Мы их жалеем. Потому что они не знают, за что воюют. А мы знаем.

Сидоров задумался, почесал затылок.

— А за что мы воюем?

— За то, чтобы вы, ваши дети и внуки могли жить в мире. Чтобы Европа не превратилась в лагерь смерти. Чтобы Россия осталась Россией — сильной, справедливой, доброй.

Солдаты слушали. Кто-то кивал, кто-то смотрел в землю, кто-то крестился. Филатов говорил негромко, но каждое слово падало в тишину, как камень в колодец.

— Мы не завоеватели, — продолжал он. — Мы освободители. Европа — наша сестра. Она заболела. Её поработили лжецы и убийцы. Мы вылечим её. А потом уйдём. Но оставим память — о том, что русский солдат не трогает гражданских, не грабит, не насилует. Он защищает.

Он помолчал, глядя на запад, где в дымке угадывались немецкие позиции.

— В нас живёт дух наших предков. Суворова, Кутузова, Рюрика. Они не воевали за землю. Они воевали за правду. И мы будем воевать за правду.

Он повернулся и пошёл дальше. Солдаты смотрели ему вслед. Кто-то сказал:

— Святый, право. Святый.

— Не святый, — ответил другой. — Но близко.

Ночь на 17 июня. Блиндаж штаба был набит битком. Командиры полков, начальники разведки, артиллеристы — все ждали Филатова. Он вошёл, снял фуражку, положил на стол.

— Докладывайте, — сказал он.

Первым выступил начальник разведки — майор с хитрыми, лисьими глазами.

— Немцы готовят наступление на рассвете. Ударная группа — тридцать танков, две тысячи пехоты. Цель — прорвать наш центр и выйти к Смоленску.

— Откуда данные?

— Агентура. Пленные. И радиоперехват.

— Надёжно?

— Надёжно.

Филатов кивнул. Он подошёл к карте, провёл пальцем по линии фронта.

— Центр у нас держит полковник Громов. У него пятьсот человек, десять танков. Если немцы прорвутся, они отрежут правый фланг от левого.

— Что делать? — спросил Громов, плотный мужчина с бычьей шеей.

— Отходить? — предложил кто-то.

— Нет, — твёрдо сказал Филатов. — Контратаковать.

— С чем? У нас нет резервов.

— Есть. Резерв — это мы.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Завтра я пойду на правый фланг. Возьму с собой роту. Вы, Громов, держите центр. Кремень, ты на левом.

— А вы, Фёдор Александрович, зачем? — спросил Громов. — Вы нужнее здесь.

— Здесь? — Филатов усмехнулся. — Здесь карта. А там — жизнь. Я должен быть там, где решается судьба.

Он взял со стола планшет, набросал схему контратаки.

— Немцы пойдут в лоб. Мы пропустим их танки, ударим с флангов. «Корнетами», гранатами, «Кордами». Пехоту — косить из пулемётов. Они не выдержат.

— А если выдержат?

— Тогда будем отходить. Но не дальше Смоленска. За ним — Москва. Мы не имеем права.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Всем спать. Подъём в три. Выступаем в четыре.

Командиры разошлись. Филатов остался один. Он снял ремень, положил на стол. Потертая кожа, бляха с гербом кадетского корпуса — всё, что осталось от той, другой жизни.

— Господи, — прошептал он. — Если Ты есть, помоги нам. Не мне — солдатам. Дай им силы.

Он перекрестился — впервые за много лет. Потом надел ремень, намотал на левую руку и вышел в ночь.

Вдали, на западе, небо подсвечивалось заревом — немцы жгли склады. Филатов посмотрел на звёзды. Они были яркими, холодными, далёкими.

— Скоро, — сказал он. — Скоро всё кончится.

Он не знал — чем. Но знал, что будет драться до последнего.

17 июня 2056 года, три часа утра. Серый, промозглый рассвет выползал изза леса, как больной зверь из берлоги. Филатов не спал. Он сидел на бруствере окопа, свесив ноги в грязь, и смотрел на запад. Там, в предрассветной дымке, угадывались силуэты немецких танков. «Леопарды» стояли в боевых порядках, готовые к рывку. Их длинные стволы были направлены на русские позиции.

— Закурить бы, — сказал кто-то рядом.

— Нельзя, — ответил Филатов. — Немцы увидят.

— А вы, Фёдор Александрович, никогда не курили?

— Нет. Боялся, что руки дрожать будут.

Солдат усмехнулся, но тихо — чтобы не нарушить тишину. Тишина была священной. Она давала время подумать, помолиться, попрощаться.

Филатов спустился в окоп. Прошёл по позициям, проверяя готовность. Солдаты сидели у стенок, прижав к груди винтовки. Кто-то дремал, кто-то писал письма, кто-то просто смотрел в одну точку — там, где начиналась жизнь и кончалась смерть.

— Братцы, — сказал Филатов, — сейчас начнётся. Немцы пойдут в третий раз. Мы отбили два. Отобьём и третий. Потому что мы — русские. А русские не сдаются.

Он не кричал. Говорил тихо, но каждое слово падало в сердце, как капля воды на раскалённый камень.

— Помните: за нами Смоленск. За Смоленском — Москва. За Москвой — Россия. А Россия — это мы. Наши жёны, матери, дети. Они там, в тылу, молятся за нас. Не подведём их.

Солдаты молчали. Потом кто-то сказал:

— Не подведём, Фёдор Александрович.

— Не подведём, — повторили другие.

Филатов кивнул и вернулся на свой пост.

В четыре тридцать немецкая артиллерия открыла огонь. Снаряды рвались на позициях, поднимая фонтаны земли и дыма. Взрывы слились в один сплошной гул, от которого закладывало уши и тряслась земля. Филатов пригнулся, прижался спиной к стенке окопа. Осколки свистели над головой, выбивая щепки из брёвен.

— Лежать! — закричал он. — Не высовываться!

Обстрел длился сорок минут. Когда он стих, Филатов поднял голову. В ушах звенело, в глазах двоилось, но он заставил себя встать.

— К бою! — скомандовал он.

Немецкие танки пошли в атаку. Тридцать «Леопардов», за ними — пехота на бронетранспортёрах. Они шли медленно, переваливаясь с боку на бок, стреляя на ходу. Их снаряды рвались в окопах, поднимая фонтаны земли.

— Гранатомётчики! — крикнул Филатов. — Бить по передним!

«Корнеты» ударили с флангов. Один немецкий танк вспыхнул, второй дёрнулся, замер, из люка повалил дым. Третий развернулся, пытаясь уйти, но попал под огонь с другой стороны.

— Молодцы! — заорал Филатов. — Не давайте им подняться!

Немецкая пехота высадилась из бронетранспортёров и залегла. Пулемёты русских косили их, не давая поднять головы. Но офицеры подгоняли солдат, и они снова поднимались в атаку.

Филатов взял автомат, встал за бруствер.

— За Россию! — закричал он, стреляя длинными очередями.

Солдаты подхватили крик. Окопа выплеснулась волна — русские пошли в контратаку. Филатов бежал впереди, стреляя на ходу. Немцы дрогнули, начали отступать.

— Не останавливаться! — орал он. — Гнать их!

Контратака захлебнулась только через час. Немцы откатились на исходные позиции, оставив на поле десять сгоревших танков и сотни трупов. Русские потери были тоже велики — двести человек убитыми, триста ранеными.

Филатов вернулся в окоп, тяжело дыша. Гимнастёрка была разорвана, лицо в копоти и крови. Он сел на ящик из-под снарядов, закрыл глаза.

— Воды, — попросил он.

Ему подали флягу. Он отхлебнул, сполоснул рот.

— Докладывайте потери, — сказал он, не открывая глаз.

Ему доложили. Он кивнул.

— Держимся. Завтра будет новый бой.

К вечеру разведка привела пленного немца — молодого парня лет двадцати, бледного, с трясущимися руками. Его взяли в лесу, когда он пытался пробраться к своим. На нём была форма танкиста, чёрная, с нашивками. Глаза его бегали, губы шептали что-то на своём языке.

— Что делать с ним, Фёдор Александрович? — спросил конвоир.

— Отведите в штаб, — сказал Филатов. — Допросите. Но не пытать.

— А если не заговорит?

— Заговорит. Он не фанатик. Он просто солдат.

Пленного привели в блиндаж. Филатов сидел за столом, перед ним лежала карта. Он поднял глаза, посмотрел на немца.

— Имя?

— Фридрих, — ответил тот на ломаном русском. — Фридрих Вебер.

— Звание?

— Обер-ефрейтор.

— Что ты делал в лесу?

— Заблудился. Отстал от своих.

Филатов усмехнулся. Он знал — в лесу немцы искали проход к русским позициям. Но пытать не стал.

— Есть хочешь? — спросил он.

Немец удивлённо поднял голову.

— Да, — сказал он.

Филатов кивнул конвоиру.

— Дай ему хлеба и воды.

Конвоир нехотя достал из вещмешка сухарь, протянул немцу. Тот схватил, начал жадно жевать, давясь.

— Тихо, — сказал Филатов. — Не торопись. Подавишься.

— Зачем вы мне помогаете? — спросил немец, проглотив хлеб.

— Потому что ты человек, — ответил Филатов. — А мы воюем не с людьми. Мы воюем с теми, кто послал вас сюда.

Немец опустил голову.

— Я не хотел воевать, — сказал он. — Меня призвали.

— Теперь поздно. Но ты можешь помочь нам. Расскажи, что знаешь о планах вашего командования.

— Я не предатель.

— Ты не предатель, — согласился Филатов. — Ты солдат, который попал в плен. Ты имеешь право молчать. Но если заговоришь, сохранишь жизни моим солдатам. А они — такие же, как ты. У них есть жёны, дети, матери.

Немец молчал долго. Потом заговорил. Он рассказал о расположении немецких частей, о плане наступления, о слабых местах. Филатов слушал, запоминал, не записывая.

— Спасибо, — сказал он, когда немец закончил. — Ты поступил правильно.

— Что со мной будет? — спросил немец.

— Отправим в тыл. В лагерь для военнопленных. Будешь работать, ждать конца войны.

— А вы не убьёте меня?

— Нет. Мы не убиваем безоружных.

Филатов кивнул конвоиру. Тот вывел немца из блиндажа.

— Фёдор Александрович, — сказал конвоир, вернувшись. — А правильно ли мы делаем? Кормим их, поим, а они наших убивают.

— Правильно, — ответил Филатов. — Потому что если мы опустимся до их уровня, мы перестанем быть русскими. А русские всегда были милосердны. Даже к врагам.

Он помолчал, глядя на карту.

— Передайте разведке: немцы ударят на рассвете. Готовьте засаду.

Ночь на 18 июня. Группа разведчиков — десять человек — готовилась к вылазке. Их задача: взять «языка», узнать точное расположение немецких батарей. Филатов сам инструктировал их.

— Идите тихо, — сказал он. — Не стреляйте без крайней нужды. Если кто-то попадётся — берите живым. Если не можете взять — уходите. Свои жизни берегите.

— А как же приказ? — спросил старший группы, старый сержант с нашивками за ранения.

— Приказ — не догма. Живые разведчики нужнее мёртвых героев.

Сержант кивнул. Они ушли в ночь.

Филатов ждал. Часы тянулись медленно, как смола. Он сидел в блиндаже, слушал радио, пил остывший чай. В голове крутились мысли: получится ли? Не попадут ли в засаду? Не предаст ли кто?

В три часа ночи разведчики вернулись. Они привели пленного — немецкого офицера, высокого, блондина, с надменным лицом.

— Фёдор Александрович, — доложил сержант, — задание выполнено. Один раненый. Пленный при допросе рассказал о расположении батарей.

— Молодцы, — сказал Филатов. — Раненого — в госпиталь. Пленного — ко мне.

Он допросил офицера сам. Тот был упрямым, не хотел говорить, но Филатов не применял силу. Он просто ждал. Молчание было страшнее криков.

— Вы не человек, — сказал наконец офицер. — Вы дьявол.

— Нет, — ответил Филатов. — Я просто русский. И я хочу, чтобы эта война кончилась. Помоги мне — и ты вернёшься домой живым.

Офицер сломался. Он рассказал всё — о расположении батарей, о резервах, о планах командования.

— Спасибо, — сказал Филатов. — Отведите его в тыл.

Он сел за стол, начал писать приказ об артиллерийском ударе. Теперь русские знали, где бить. У них был шанс.

19 июня, пять утра. Русские артиллеристы заняли позиции. «Гвоздики» и «Мста-С» навели стволы на немецкие батареи. Филатов лично проверил координаты.

— Огонь! — скомандовал он.

Первые снаряды легли точно. Немецкие батареи взлетели на воздух. Вражеская артиллерия замолчала. Немцы заметались, не понимая, откуда удар.

— Ещё! — крикнул Филатов.

Второй залп — по складам с боеприпасами. Взрыв был такой силы, что земля задрожала. В небо поднялся гриб чёрного дыма.

— Третий залп! — по позициям пехоты.

Немецкие окопы превратились в братские могилы.

Филатов смотрел в бинокль. Он видел, как немцы бегут, бросая оружие. Но он не радовался. Он знал — это только эпизод. Война не кончится от одного удара.

— Прекратить огонь, — сказал он. — Берегите снаряды.

Артиллерия замолчала. На поле воцарилась тишина — тяжёлая, гулкая. Где-то стонали раненые. Где-то кричали санитары.

— Фёдор Александрович, — подошёл адъютант. — Поздравляю. Успех.

— Не поздравляй, — ответил Филатов. — Ещё не вечер.

Он спустился в окопы. Солдаты улыбались, хлопали друг друга по плечам.

— Мы их накостыляли! — кричал кто-то.

— Не расслабляйтесь, — сказал Филатов. — Они придут снова.

— Пусть приходят, — ответил Сидоров, рыжий парень. — Мы готовы.

Филатов кивнул. В его глазах была усталость, но надежда ещё теплилась.

На следующий день разведка доложила: в деревне за лесом немцы бросили пленных — русских солдат. Их было тридцать человек, без еды, без воды, без надежды. Филатов приказал отправить к ним роту.

— Освободить, накормить, перевязать.

Рота ушла на рассвете. К обеду они вернулись с освобождёнными. Солдаты были истощены, некоторые еле шли. Среди них оказался и мальчик лет четырнадцати — сын полка, который попал в плен вместе с отцом. Отец погиб.

Филатов подошёл к мальчику.

— Как зовут? — спросил он.

— Серёжа, — ответил тот, глядя в землю.

— Серёжа, ты будешь жить. Мы тебя накормим, оденем, отправим в тыл.

— Не надо в тыл, — сказал мальчик. — Хочу воевать.

— Рано тебе воевать. Иди, учись.

— А вы кто?

— Я — солдат. Как и ты.

Мальчик поднял голову. В его глазах блеснула искра.

— Я тоже буду солдатом. Как вы.

— Будет, — сказал Филатов. — Но сначала вырасти.

Он отдал приказ накормить освобождённых. Солдаты делились последним. Ктото отдал сухарь, кто-то — кусок сахара. Немецкие пленные, увидев это, удивлённо переглядывались.

— Почему вы помогаете им? — спросил один из них.

— Потому что они наши, — ответил Филатов. — А свои своих не бросают.

Немец опустил голову. Он не понимал этой логики. В его армии брошенных не кормили. Их расстреливали.

25 июня. В расположение русских войск прибыло подкрепление — две тысячи человек, десять танков Т-90М, три батареи «Градов». Филатов встретил их на марше.

— Здравствуйте, братцы! — крикнул он.

— Здравия желаем! — ответили солдаты.

Они были молодыми, необстрелянными, но глаза их горели. Филатов прошёлся вдоль строя, заглядывая в лица.

— Знаю, вам страшно, — сказал он. — Но вы должны знать: за вами — Россия. Вы — её щит. Вы — её меч. Не подведите.

Солдаты молчали. Потом кто-то крикнул:

— Не подведём!

— Не подведём! — подхватили другие.

Филатов кивнул. Он распределил подкрепление по позициям.

К вечеру пришли новости: немцы перегруппировываются, готовят новое наступление. Но теперь русские были готовы.

— Фёдор Александрович, — сказал Кремень, — у нас есть шанс.

— Есть, — ответил Филатов. — Мы не дадим им пройти.

Ночь. Костры. Солдаты сидели вокруг огня, грели руки, пили чай. Филатов подошёл, сел рядом.