Русская сталь. Том 1

Филатов поднялся и посмотрел на Ростислава.

— Теперь ты понял, Князь? Теперь ты не имеешь права даже на простуду. Ты — оболочка для этого ребенка. И я выжму из тебя всё, чтобы он родился в

Зимнем дворце, а не в этой хижине.

Он достал свой ремень левой рукой и протянул его Ростиславу бляхой вперед.

— С этого дня тренировки будут вдвое жестче. Теперь ты качаешь мышцы не для себя, а для защиты его колыбели.

Ростислав принял ремень. Его взгляд стал твердым, как алмаз. Сбор сил в Финляндии официально перестал быть миграцией — он стал священным походом. Поместье Линна окончательно превратилось в кипящий котел. Весть о том, что под сердцем Беатрикс бьется жизнь нового Рюрика, подействовала на разрозненные отряды монархистов как удар электрического тока. Вчерашние беженцы превратились в крестоносцев.

Но за общим восторгом скрывалась опасная гниль: каждый прибывший атаман, князь или гетман считал, что именно его полк — главный, а его советы — единственно верные. В главном зале, под закопченными сводами, начался

Большой Совет.

Ростислав сидел во главе стола. На нем был простой черный френч, а на груди, поверх ткани, он открыто носил знак Орла-Самодержавца — подарок Филатова. Филатов замер за его правым плечом, как живое изваяние из камня и шрамов. Его левая рука лежала на спинке стула князя, а пальцы методично выбивали дробь по дереву.

— Мы, донцы, не пойдем под команду сибиряков! — гремел седой атаман в лохматой папахе. — У нас своя правда и свой путь на Москву!

— А Украина? — вскричал гетманский полковник. — Мы признаем Государя, но требуем автономии и своих судов!

Шум нарастал. Десятки амбиций сталкивались, искря и угрожая развалить союз еще до первого выстрела. Ростислав посмотрел на Филатова. Тот едва заметно кивнул и медленно, с металлическим скрежетом, вытащил из-за пояса свой ремень.

Бам!

Филатов наотмашь ударил ремнем по дубовому столу. Звук был такой силы, что хрустальные подвески на люстре жалобно звякнули, а в зале мгновенно воцарилась гробовая тишина.

— Слушайте сюда, господа «спасители», — голос Филатова был тихим, но пробирал до костей. — Здесь нет донцов, нет украинцев и нет сибиряков. Здесь есть только псы Империи и предатели. Те, кто хочет автономии — идите к коммунистам, они вам ее обещают на каждом столбе.

Он перехватил ремень правой рукой, демонстрируя ее полную силу, и обвел присутствующих тяжелым взглядом.

— Государь Ростислав — единственный источник власти. Я — его карающая рука. Кто не согласен — дверь там. Но учтите: Мороз стоит снаружи, и у него приказ вешать каждого, кто выйдет из этого зала без присяги Рюрику. Ростислав медленно поднялся. Он чувствовал, как в нем закипает та самая холодная ярость, которую Филатов взращивал в нем неделями.

— Мой сын родится в стране, где нет границ между своими, — отчеканил Ростислав. — Вы привезли сюда свои полки? Хорошо. С этой минуты вы —

Первый Корпус Теней. Командовать будет Капитан Мороз. Кто пикнет про

«свои суды» — пойдет под мой личный суд.

Беатрикс стояла в дверях, наблюдая за этой сценой. Она видела, как Филатов довольно прищурился. Его ученик не просто говорил — он доминировал

— Присягайте, — бросил Филатов, бросая на стол тяжелое Евангелие и свой черно-сине-белый штандарт. — Или уходите в небытие прямо сейчас. Один за другим, суровые мужчины в шинелях и черкесках подходили к столу. Они целовали крест и знамя Филатовых, понимая, что в этой «дуалистической монархии» шутить не принято. Линна стала единым кулаком.

Зал опустел, оставив после себя запах крепкого табака и тяжелое эхо присяги. Ростислав обессиленно опустился в кресло, чувствуя, как под френчем взмок штандарт. Кольцо врагов сжималось: в России коммунисты добивали остатки старого порядка, а в Европе политики уже делили шкуру еще живого медведя.

Филатов подошел к столу и одним резким движением правой руки смахнул пустые стаканы. На дубовую поверхность легла огромная, склеенная из десятка фрагментов карта железных дорог.

— Присяга — это воздух, Князь, — прохрипел Федор. — Нам нужен металл.

Смотри сюда.

Его левая рука уверенно легла на Выборг, а затем прочертила линию к

Петрограду.

— В Финляндии сейчас сидит цвет офицерства. Но они — как порох без искры. Если мы промедлим еще месяц, они перегрызутся за чины или спирт. Нам нужен бронепоезд.

Ростислав поднял глаза.

— Ты снова о нем? «Рюрик»?

— Именно. На станции Рийхимяки стоит бронированный состав, который финны конфисковали у красных. Пять вагонов стали, две пушки и четыре пулемета. Это не просто поезд, это твой передвижной трон. Если мы его захватим или выкупим — у нас будет ключ к воротам столицы.

Филатов наклонился ниже, и его взгляд стал острым, как бритва. — Но есть проблема. Барон фон Гейер наложил на него арест. Он хочет, чтобы мы зависели от голландских поставок.

В этот момент в кабинет вошла Беатрикс. Она несла поднос с черным чаем, но её взгляд был прикован к карте. Она подошла к Филатову и, вопреки всякому этикету, положила свою ладонь на его раненое левое плечо. — Барон — трус, — тихо сказала она. — Он боится, что если у вас будет свой бронепоезд, вы перестанете спрашивать разрешения у Гааги.

Она перевела взгляд на мужа.

— Ростислав, я могу достать коды доступа к составам через своих шифровальщиков. Но Филатову придется действовать быстро. Если финская полиция узнает — нас объявят мятежниками.

Филатов оскалился, и в этом оскале было столько хищной радости, что

Ростиславу стало не по себе.

— Мятежники? Мы — закон! — Федор выхватил свой ремень и с силой затянул его на поясе. — Князь, сегодня ночью ты не будешь спать. Мы едем на станцию. Ты лично отдашь приказ машинистам. Они должны видеть своего царя в мазуте и с наганом, а не в шелках.

Ростислав встал. Он чувствовал, как внутри него растет та самая «сталь», о которой мечтал Филатов.

— Готовь «Тень», Федя. Если Барон встанет на пути — отодвинь его.

Беатрикс посмотрела на них двоих и в глубине души почувствовала гордость.

Её будущий сын, Рюрик, будет рожден в грохоте стальных колес, а не в тишине кабинетов.

— Идите, — сказала она. — Я прикрою вас перед посольством.

Кабинет в Линне не отапливали уже третьи сутки. Холод проник в гранитные стены, выел тепло из щелей между бревнами и поселился в углах тяжелым, сырым дыханием. Но Ростислав не замечал стужи. Он сидел, подавшись вперед, локтями вдавившись в дубовую столешницу, и смотрел на карту. Она была старой, еще царской — с выцветшими гербами губерний и карандашными пометками, сделанными рукой его отца. Поверх них, ярким, почти кровавым красным, Филатов прочертил новые линии. Они уходили от Выборга на юговосток, к Петрограду, но упирались в жирный крест. Рийхимяки. Бронепоезд.

Филатов стоял напротив. Он не садился — с того дня, как Ростислав вырезал гниль из его плеча, кадет словно заново учился держать равновесие. Правая рука, еще недавно висевшая плетью, теперь уверенно лежала на столе, прикрывая собой карту. Левая, по-прежнему главная, покоилась на поясе — пальцы едва касались кожаной пряжки ремня. Того самого ремня, который научил Ростислава не моргать.

Свеча догорала. Воск стекал по серебряному подсвечнику, застывая белыми каплями, и в их дрожащем свете тени на стенах начинали свой бесконечный танец. Ростиславу казалось, что он видит среди них двуглавых орлов, распятия и оскаленные пасти пушек — все то, что осталось от мира, который сгорел вместе с Зимним дворцом.

— Хейккинен, — наконец сказал Филатов.

Голос его прозвучал глухо, как удар лопаты о мерзлую землю. Он никогда не повышал тона, когда речь шла о деле. Крик был для подвала, для ремня, для того, чтобы выжечь из князя жалость. Здесь, перед картой, он говорил тихо, и от этого тихого голоса по спине Ростислава бежали мурашки.

— Лейтенант Юсси Хейккинен. Финский егерь. Служил в батальоне «Сису» в восемнадцатом. Воевал против красных финнов, против немцев, против всех, кто приходил на его землю с чужим флагом. Сейчас — начальник охраны станции Рийхимяки. Восемь человек. Старые «трехлинейки», один «Максим» на вышке. Ночная смена сменяется в два часа. Самый сонный час. Самый слепой.

Ростислав слушал, не поднимая головы. Он знал: за этими сухими цифрами стоит нечто большее. Филатов не рассказывал о врагах просто так. Он готовил почву, на которой должно было вырасти решение.

— Он не красный, — продолжал кадет. — И не наш. Он солдат. Солдат без царя, без родины, с одним только шнапсом и татуировкой на руке. Таких я знаю. Они не продаются. Но они выбирают, на чьей стороне стоять, когда чувствуют, что чаша весов начинает качаться.

Филатов выпрямился. Тень его на стене выросла, накрыла собой карту, и Ростислав на мгновение почувствовал себя тем мальчиком, которого этот человек вытащил из воронки под Питером. Но чувство прошло. Осталась только тяжесть штандарта на груди — обгоревший шелк прилип к коже, и золотой орел с тремя коронами пульсировал в такт сердцу.

— Завтра ночью ты пойдешь к нему, — сказал Филатов. — Один.

Ростислав медленно поднял глаза. В них не было удивления. Только вопрос, который он не смел задать вслух, потому что ответ знал заранее.

— Я буду за дверью, — продолжал Филатов. — Мороз со взводом — на путях, в двухстах метрах. Если Хейккинен скажет «да», ты выйдешь с ключами. Если скажет «нет» или поднимет тревогу — я войду.

Он замолчал, и в этой паузе родилась правда, которую оба знали, но которую никто не произносил вслух. Ростислав услышал ее в скрипе половиц, в завывании ветра за окном, в том, как потрескивает фитиль догорающей свечи.

— Если я войду, Князь, — тихо сказал Филатов, — ты навсегда останешься для этих людей мальчиком, которого носят на руках. А нам нужен царь. Нам нужен тот, кто войдет в Петроград на бронепоезде, а не тот, кого втащат туда за шиворот.

Ростислав выпрямился. Спина его, еще месяц назад гнувшаяся под тяжестью невыносимого груза, стала прямой, как штык. Филатов заметил это и едва заметно кивнул — жест, который дороже любых похвал.

— Что я должен ему сказать? — спросил князь.

— Правду. — Филатов отступил на шаг, давая Ростиславу пространство. — Скажи, кто ты. Скажи, зачем тебе поезд. Скажи, что будет, если он откажет. И скажи, что за дверью стоит человек, который уже зашил себя левой рукой и готов зашить любую рану этой земли.

Он достал из-за пояса ремень. Кожа хрустнула в тишине — сухой, жесткий звук, который Ростислав теперь узнавал даже во сне. Филатов протянул ремень ему, и князь взял его, чувствуя знакомую тяжесть. Кожа была пропитана потом, кровью и той нечеловеческой волей, которая держала их обоих на плаву.

— Возьми. Не как оружие. Как память, — сказал Филатов.

Ростислав намотал ремень на левую руку — так, как учили в подвале, когда каждый удар должен был войти в плоть, чтобы навсегда остаться в памяти. Кожа легла на запястье, и князь почувствовал, как холодная уверенность растекается по венам, вытесняя страх. Не убивая его — превращая в нечто иное.

— Я готов, — сказал он.

— Нет. — Филатов покачал головой. — Ты боишься. И это хорошо. Страх — это топливо, Князь. Страх заставляет кровь бежать быстрее. Страх заставляет пальцы крепче сжимать рукоять. Только трус не боится. А ты — не трус. Я знаю. Я видел, как ты убивал в туннеле. Я видел, как ты зашивал мою рану, не дрогнув. Ты готов. Просто иди.

Он подошел к окну, раздвинул тяжелые портьеры. За стеклом клубилась финская ночь — черная, беззвездная, с низкими тучами, которые несло с залива. Где-то там, за этой тьмой, лежала станция, бронепоезд, а дальше — Петроград, Москва, вся огромная, растерзанная, ждущая своего хозяина земля.

— Я буду считать до тысячи, — сказал Филатов, не оборачиваясь. — Тысяча ударов сердца, Ростислав. Если к тому времени ты не вернешься — я приду. Не за тобой. За твоим телом. Потому что живой ты должен выйти оттуда с ключами. Или не выходить вовсе.

Ростислав поднялся. Стул отъехал назад с глухим скрежетом, и звук этот показался ему похожим на выстрел. Он подошел к двери, но на пороге остановился. Рука его сжала ремень так, что побелели костяшки.

— Федя, — спросил он, не оборачиваясь. — А если я не смогу? Если войду туда и... не смогу?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинец. Филатов медленно обернулся. В его глазах, освещенных последним отблеском догорающей свечи, горело то, что Ростислав видел только однажды — в подвале, когда кадет зашивал себя левой рукой, не проронив ни звука. Это была не жестокость. Это была вера.

— Ты сможешь, — сказал Филатов. — Потому что у тебя нет выбора. Твой сын, Рюрик, родится через полгода. Он родится в мире, где кто-то должен править. Или мы, или те, кто сжег Зимний. Я сделал из тебя оружие, Князь. Теперь иди и докажи, что я не зря тратил на тебя ремень.

Ростислав кивнул, толкнул дверь и вышел в коридор.

Там его уже ждал капитан Мороз. Старый вояка стоял у стены, прислонившись плечом к граниту, и его седая голова была обнажена — он снял папаху, и это было знаком большего уважения, чем любой поклон. Увидев князя, Мороз выпрямился, достал из-за пояса маузер в деревянной кобуре и протянул его, держа обеими руками, как святыню.

— Это оружие вашего батюшки, Ваше Высочество, — тихо сказал он. — Я хранил его для этого часа. Благослови вас Господь.

Ростислав взял маузер. Металл был холодным, но рукоять хранила тепло рук, которые держали его до него — руки отца, руки Мороза, руки тех, кто верил, что империя не умерла, а только затаилась в лесах Финляндии, чтобы однажды вернуться. Он закрепил кобуру на поясе, рядом с ремнем Филатова, и направился к выходу.

В дверях он обернулся. В конце коридора, у самых покоев Беатрикс, стояла она сама. На ней была тяжелая шуба, накинутая поверх ночной рубашки, и в руке она сжимала свечу, чей огонь метался от сквозняка, отбрасывая на стены огромную, трепещущую тень. Лицо ее было бледным, почти прозрачным, но глаза смотрели ясно и твердо — в них не было страха. Только ожидание.

— Ростислав, — сказала она, и голос ее не дрогнул. — Принеси мне сталь. Для нашего сына.

Он не ответил. Только кивнул — коротко, по-военному — и шагнул в ночь.

Снег под его сапогами скрипел так громко, что казалось, этот звук разбудит всю Финляндию. Но Ростислав шел не прячась. Он шел открыто, с распахнутым френчем, под которым на груди чернел обгоревший императорский штандарт. Золотой орел, прожженный гарью Зимнего, ловил отблески далеких фонарей и казался живым — он смотрел вперед, туда, где в снежной мгле угадывались очертания станционных построек.

Ростислав шел и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Страх, который сжимал горло в подвале Линны, который заставлял его руки дрожать над раной Филатова, который гнал его прочь от убитого наемника в туннеле — этот страх не исчез. Он превратился. Он стал холодной, звенящей пустотой, в которой рождалось нечто новое. Ростислав не знал, как это назвать. Филатов называл это волей.

Он вспомнил слова, которые кадет шептал в своей каморке, стоя на коленях перед штандартом: «Мы — псы у подножия трона, мы — тень, что хранит венец». Теперь Ростислав понял: тень не может стать светом. Но она может стать клинком.

Впереди, в сотне шагов, замаячили огни станции. Красные лампы у входа в казарму, черный силуэт водонапорной башни, длинные составы, застывшие на путях, и среди них — тяжелый, приземистый, обшитый стальными листами бронепоезд. Его орудийные башни были обращены на юг, к России, и Ростиславу показалось, что стальное чудовище ждет — ждет, когда придет хозяин и снимет его с мертвой точки, вдохнет в его паровые котлы огонь, а в орудия — смерть.

Ростислав остановился на границе света и тьмы. Он поднял голову, посмотрел на бронепоезд, на красные фонари казармы, на небо, в котором не было звезд. Левая рука его, обмотанная ремнем Филатова, сжалась в кулак. Правая легла на маузер отца.

— Рюрик, — прошептал он одними губами, и ветер унес его слова в темноту.

— Смотри. Сейчас твой отец пойдет и возьмет то, что принадлежит нам.

Он шагнул в свет.

Часовой у ворот увидел его не сразу — молодой парень в финской шинели, с «трехлинейкой» наперевес, клевал носом, прислонившись к косяку. Только когда тяжелые сапоги Ростислава заскрежетали по обледенелым ступеням, он встрепенулся, вскинул винтовку.

— Стой! Кто идет?

Ростислав не остановился. Он подошел вплотную, и часовой, ослепленный не столько светом фонаря, сколько этим лицом — прямым, бледным, с глазами, в которых горело пламя сгоревшего Зимнего, — попятился. Винтовка в его руках дрожала.

— Мне нужен лейтенант Хейккинен, — сказал Ростислав по-фински, и голос его прозвучал спокойно, как у человека, который не привык повторять дважды.

Часовой открыл рот, чтобы сказать что-то, но взгляд его упал на грудь незнакомца — на черный, обгоревший шелк, на золотого орла с тремя коронами. Он не знал, что это такое. Но что-то древнее, въевшееся в кровь северного солдата за сотни лет соседства с огромной империей, заставило его опустить ствол.

— Вторая дверь налево, — прохрипел он.

Ростислав кивнул, толкнул дверь и вошел в казарму.

Там пахло дешевым табаком, сыростью и старыми дровами — запах солдатского жилья, знакомый Ростиславу еще по корпусу, куда его водил отец. В тесной комнате с низким потолком за столом сидел человек. На вид ему было под сорок, лицо изрыто оспой, руки покрыты татуировками — череп с надписью «Sisu» и дата «1918». Перед ним стояла початая бутылка шнапса и остывшая кружка кофе.

Лейтенант Юсси Хейккинен поднял глаза. Увидев перед собой черный френч, золотого орла и молодое лицо, в котором не было ни страха, ни мольбы, он не удивился. Он ждал. Он ждал эту ночь, может быть, не так, как ждал Ростислав, но он знал, что она придет.

— Я знаю, кто ты, — сказал он по-русски, и акцент его был тяжёл, как валун, вывороченный из финской земли. — Беглый царь. Тот, кого прячет в лесах кадет-левша. Мой командир говорил, что ты придешь за поездом.

Он не поднялся. Не протянул руки. Только отодвинул кружку с остывшим кофе, освобождая место на столе — жест старого солдата, который не ждет гостя, но и не гонит его.

Ростислав стоял на пороге, и свет керосиновой лампы падал ему на грудь, где под распахнутым френчем чернел обгоревший императорский штандарт. Он чувствовал, как тяжесть этого шелка, прожженного гарью Зимнего, давит на ребра, напоминая о том, кем он стал и кем еще должен стать. Левая рука, обмотанная ремнем Филатова, сжималась и разжималась в такт сердцу.

За его спиной, в снежной мгле, стояла ночь. И в этой ночи человек с искалеченным плечом считал до тысячи.

Ростислав сделал шаг вперед и закрыл за собой дверь.

Ночь в Линне была холодной, как лезвие ножа, приставленное к горлу. Ростислав не спал. Он лежал на жесткой койке в своей комнате, уставившись в потолок, где трещины в штукатурке складывались в причудливые узоры — ему чудились в них оскаленные морды, двуглавые орлы и цифры. Сорок. Сорок имён, которые он должен был запомнить. Сорок приговоров, которые он должен был вынести.

За тонкой стеной тихо посапывала Беатрикс. Её дыхание было ровным, спокойным — она спала, укрывшись мехами, и во сне её лицо теряло ту холодную, расчётливую жёсткость, которую Ростислав видел на прессконференции в Хельсинки. Теперь она была просто девушкой, молодой и почти беззащитной, если не считать того, что в её животе росла новая надежда империи.

Ростислав осторожно поднялся, накинул френч и вышел в коридор. Босые ступни ступали по холодному полу бесшумно. Он знал, куда идёт — туда, где в кабинете горел единственный огонёк свечи, а на столе лежала раскрытая шкатулка с документами.

Филатов ждал его. Кадет сидел в кресле, откинувшись на спинку, и его лицо в полумраке казалось высеченным из серого камня. Левая рука покоилась на подлокотнике, пальцы чуть касались ремня, свёрнутого кольцом. Правая — теперь уже почти здоровая — лежала на столе, придерживая край пергамента.

— Не спится? — спросил Филатов, не открывая глаз.

— Ты знал, что я приду.

— Знал. — Федор открыл глаза. В них не было усталости — только та странная, лихорадочная ясность, которая появляется у людей, переставших считать часы. — Садись. Повторим.

Ростислав сел напротив. На столе лежал новый лист — чистая, нетронутая бумага. Рядом — чернильница и перо. Филатов пододвинул их к князю.

— Пиши. Первое имя.

Ростислав взял перо. Рука не дрожала — он уже научился этому в подвале. Чернила легли на бумагу ровной, твёрдой линией.

Слякотин Илья Петрович.

— Кто он? — спросил Филатов.

— Спикер парламента.

— Что он сделал?

Ростислав почувствовал, как внутри поднимается знакомая тяжесть. Он смотрел на написанное имя, и перед глазами вставало лицо старика с золотыми очками — то самое, которое он видел на трибуне, когда отец ещё был жив.

— Он подписал акт о роспуске армии. За три дня до штурма Зимнего.

— Почему?

— Говорил, что демократия не может стрелять в народ.

— Врёшь, — Филатов подался вперёд, и его голос стал жёстче. — Не то, что он говорил. То, что он сделал. Что он сделал, Князь?

Ростислав сжал перо так, что побелели костяшки.

— Он разоружил гвардию. Полки, которые могли защитить Зимний, остались без патронов. Когда красные пошли на штурм, солдатам нечем было стрелять.

— А твой отец? Что делал твой отец?

— Звонил ему. Просил помощи.

— И что ответил Слякотин?

— Сказал, что это вопрос политического урегулирования.

Филатов усмехнулся. Усмешка вышла кривой и страшной.

— Политического урегулирования. Пока твоего отца убивали в коридорах

Зимнего, этот старик пил коньяк в британском посольстве и обсуждал условия своей эмиграции. Он не просто предал — он продал. Продал армию, продал страну, продал твою семью.

Он выхватил из-за пазубы фотографию и бросил её на стол. Слякотин — в дорогом костюме, с бокалом в руке, улыбающийся. Рядом — британский дипломат, чьё лицо Ростислав узнал по сводкам разведки.

— Смотри на него, — приказал Филатов. — Смотри и запоминай. Эта улыбка стоила жизни твоему отцу. Этим бокалом он чокался, когда Зимний уже горел.

Ростислав смотрел. В груди под штандартом что-то закипало — не гнев, нет, нечто более древнее и страшное. Ярость, которую он сдерживал так долго, что она стала частью его, как вторая кожа.

— Теперь пиши дальше, — сказал Филатов. — Второе имя.

Крысолов Аркадий Борисович.

— Глава комитета по безопасности, — голос Ростислава стал твёрже. — Передал коды ПВО европейской коалиции.

— Зачем?

— Чтобы они могли бомбить наши позиции без потерь.

— Что он получил за это?

— Вид на жительство в Германии. И счёт в швейцарском банке.

— Хорошо, — Филатов кивнул. — Третье.

Пустозвонов Геннадий Саввич.

— Идеолог «вхождения в европейскую семью». Писал статьи о том, что Россия должна сдаться.

— Что он говорил?

— Что сопротивление бессмысленно. Что Европа принесёт свободу и процветание.

— А что он сделал, когда Европа пришла?

Ростислав поднял глаза. В них уже не было той мальчишеской растерянности, что была месяц назад.

— Он стал советником при оккупационной администрации. Помогал составлять списки тех, кого нужно арестовать.

— Кого арестовать?

— Верных отцу офицеров. Моих друзей. Моих родственников.

Филатов молчал, давая словам осесть. В комнате было тихо — только потрескивала свеча да где-то далеко завывал ветер.

— Теперь ты понимаешь, — наконец сказал он. — Эти люди не просто предали. Они убивали. Своими руками. Своими подписями. Своими словами. Твой отец верил, что с ними можно договориться. Что закон и парламент — это щит. Он ошибся.

Он встал, подошёл к окну, раздвинул портьеру. За стеклом, на плацу, догорали костры, и тени людей Мороза метались по снегу, как неприкаянные души.

— Сорок имён, Князь. Сорок убийц. Ты должен знать их всех. Не просто имена — их лица, их привычки, их слабые места. Потому что когда мы вернёмся, ты будешь не просто судить — ты будешь казнить. И ты не имеешь права ошибиться.

Ростислав поднялся. Спина его была прямой, как штык.

— Я не ошибусь.

— Посмотрим, — Филатов вернулся к столу, взял свечу и поднёс её к углу листа. — А теперь смотри. Это тоже часть урока.