Русская сталь. Том 1

— Вертолет... — прошептал Ростислав. — Он там?

— Он на крыше. Но крыша обвалилась в центре, — Филатов медленно пополз вперед, притираясь животом к мокрому бетону. — Зал простреливается. Там открытое пространство метров сорок. Если там сидит «кукушка», мы станем мишенями раньше, чем добежим до лестницы.

Они доползли до края туннеля. Перед ними открылась панорама разрушения.

Бывший зал правительственной связи превратился в бетонный скелет. Огромные серверные шкафы были вывернуты наизнанку, из них кишками свисали обгорелые провода. Потолок рухнул, открыв кусок свинцового неба, по которому лениво плыли черные клочья дыма.

В центре зала, среди обломков, лежало тело в генеральской шинели.

Ростислав узнал эти седые виски и золотые погоны еще до того, как Филатов накрыл его глаза ладонью. Это был начальник связи штаба, старый друг его отца. Он лежал ничком, сжимая в руке разбитую рацию

— Не смотри, — Филатов дернул его за плечо назад, в тень. — Ему уже всё равно. Смотри на окна второго яруса. Видишь блик?

Ростислав прищурился. На высоте десяти метров, в тени обрушенного балкона, что-то едва заметно блеснуло. Холодный, неживой огонек оптического прицела. Снайпер. Он ждал их. Он знал, что это единственный путь к спасительной лестнице на крышу.

— Он не даст нам сделать и шага, — Ростислав почувствовал, как к горлу снова подкатывает ледяной ком. — Мы заперты.

Филатов медленно достал из подсумка последнюю дымовую шашку. Его пальцы, перепачканные в крови и пороховой гари, действовали уверенно.

— Нет, Князь. Мы не заперты. Мы — приманка.

Он повернулся к Ростиславу, и в его глазах вспыхнул тот самый безумный огонь, который Ростислав видел в окопах.

— Слушай план. Я выкидываю дым в центр зала. Снайпер начнет бить по тени. В этот момент ты не бежишь к лестнице. Ты остаешься здесь, за выступом стены, и поливаешь балкон огнем. Просто дави на спуск, не давай ему высунуть голову. А я сделаю рывок к опоре.

— Ты... ты подставишься? — Ростислав вцепился в рукав Филатова. — Он же тебя срежет!

— Не срежет. У него будет выбор: стрелять в того, кто бежит, или в того, кто в него целит. Ты должен стрелять так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что она от этого зависит.

Филатов выдернул чеку. Шашка зашипела, выпуская густой, едкий белый туман.

— На счет три, Ростислав. Не подведи. Если я упаду — лестница справа. Беги и не оборачивайся. Никогда

смешиваясь с цементной пылью и гарью. Филатов вылетел в этот туман серым призраком, низко пригибаясь к битому бетону.

— Стреляй! — взревел он, и этот крик утонул в грохоте первого выстрела снайпера.

Пуля выбила искру из металлической стойки в десяти сантиметрах от головы кадета. Ростислав, задыхаясь от едкого дыма, вывалился из-за выступа стены. Он не целился. Он просто вскинул карабин в сторону балкона, где мгновение назад видел блик оптики, и вдавил спуск.

«Хеклер» затрясся в его руках, выплевывая свинец короткими, рваными вспышками. Ростислав видел, как его пули крошат штукатурку и кирпич там, наверху. Снайпер вынужден был вжаться в пол — плотный огонь князя не давал ему высунуться.

— Беги! — Филатов уже преодолел половину зала и запрыгнул на искореженную железную лестницу, ведущую на крышу. Она стонала и раскачивалась под его весом.

Ростислав рванул следом. Его сапоги скользили по гильзам, он споткнулся о тело генерала связи, едва не выронив карабин, но страх гнал его вперед сильнее любого приказа. Сзади, в туннеле, уже слышались крики погони — наемники Коалиции ворвались в зал.

— Сюда! Руку! — Филатов свесился с пролета лестницы, протягивая ладонь, замотанную окровавленным ремнем.

Ростислав прыгнул, вцепляясь в эту руку как в последний шанс на спасение. Кадет рывком забросил его на верхнюю площадку. В этот момент снайпер на балконе снова вскинулся, поймав их в перекрестие, но очередь Ростислава секундой ранее заставила его замешкаться. Пуля прошла сквозь плечо Филатова, разрывая ткань кителя и плоть.

Кадет даже не вскрикнул. Он лишь стиснул зубы так, что послышался хруст, и вытолкнул Ростислава на крышу.

Там царил хаос. Ветер с залива ревел, закручивая снежную крупу. Черный «Еврокоптер» дрожал, едва касаясь лыжами обломков бетона. Пилот бешено махал им рукой: «Быстрее! Быстрее!»

Снизу, из пролома в крыше, показались первые стволы наемников. Филатов, обливаясь кровью, развернулся и бросил последнюю гранату прямо в зев лестничного пролета.

— В вертушку! — он толкнул Ростислава к открытой двери.

глава 2(финдляндия и секреты Филатова)

Вертолёт коснулся скалистого плато на берегу Финского залива в тот момент, когда небо над горизонтом окрасилось в цвет запекшейся крови. Двигатель захлебнулся, лопасти сделали последний тяжелый круг, смахивая иней с чахлых сосен. Тишина, обрушившаяся на салон, была страшнее грохота пулеметов.

Ростислав сидел на металлическом полу, вжавшись спиной в переборку. Его трясло мелкой, изнуряющей дрожью. Он смотрел в пустоту, а перед глазами всё еще стоял тот наемник в окопе, которого он проткнул ножом. Кровь под его ногтями уже высохла, стянув кожу мертвой коркой.

— Выметайся, — бросил Филатов.

Кадет поднялся, опираясь на борт. Его правое плечо было разворочено пулей, китель промок насквозь, став тяжелым и черным от крови. Но он не издал ни звука. Ростислав с ужасом наблюдал, как Филатов, почти не пользуясь правой рукой, всё делает левой.

Левой рукой он подхватил трофейный карабин. Левой рванул затвор, проверяя патрон. Левой — резко и грубо — схватил Ростислава за шиворот, выдергивая его из оцепенения.

— Я... я не могу... ноги не держат... — прохрипел Ростислав, падая на колени прямо в ледяную грязь аэродрома.

— Будешь ползти, значит, — Филатов навис над ним. Его лицо, серое от потери крови, казалось высеченным из гранита. Он медленно достал свой ремень левой рукой и обмотал его вокруг кулака. — Вставай, Князь. Там, в доме, сидят те, кто купил твою жизнь. Если они увидят тебя таким — они просто пристрелят нас обоих, чтобы не тратиться на прокорм труса. Перед ними, среди скал, высилось поместье Линна. Гранитный замок, больше похожий на тюрьму, чем на убежище. На высоком крыльце застыла фигура в черном кашемировом пальто. Барон фон Гейер, личный посланник Оранского дома Нидерландов.

— Мы ждали вашего отца, господин Романов, — голос Барона донесся до них вместе с порывом ледяного ветра. — Нам сообщили, что он погиб при попытке прорыва.

Ростислав вскинул голову. Слова о смерти отца ударили больнее пуль.

— Мой отец... — он запнулся, глотая холодный воздух.

— Его отец сгорел за Россию, — Филатов шагнул вперед, закрывая Ростислава своим телом. Он держал карабин в левой руке, направив ствол в землю, но палец лежал на спуске. — А этот — единственный, кто у вас остался. Веди в тепло, старик. Или мы сдохнем прямо здесь, и ваши контракты превратятся в туалетную бумагу.

Барон фон Гейер прищурился, разглядывая искалеченного кадета.

— А ты кто такой, левша? У тебя нет имени в списках эвакуации.

— Я — его тень, — отрезал Филатов. — И я тот, кто научит его подписывать ваши бумаги так, чтобы вам потом стало страшно.

Они вошли в огромный, нетопленый холл Линны. Шаги гулко отдавались от каменных стен. На массивном столе в центре зала уже лежал развернутый пергамент — Договор о протекторате и помолвке.

Ростислав смотрел на золотое тиснение герба Нидерландов и чувствовал, как петля затягивается на его шее. Рюрик еще не родился, он был лишь призраком в бреду Филатова, но этот контракт уже определял его судьбу. — Садись и пиши, — Филатов толкнул Ростислава к креслу левой рукой. — Продай свою свободу сегодня, чтобы завтра купить право на месть.

Барон фон Гейер вышел, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. В зале воцарилась мертвая, ватная тишина, прерываемая лишь надрывным дыханием Филатова. Кадет медленно опустился на пол прямо у стола, на котором еще сохла подпись Ростислава.

Его правое плечо превратилось в бесформенное месиво из серого сукна кадетского кителя и багрового мяса. Кровь больше не текла — она густо запекалась, намертво приклеивая ткань к ране.

— Федя... тебе плохо... я позову тех людей... — Ростислав вскочил, опрокинув тяжелый стул.

— Сядь! — рявкнул Филатов. Его левая рука, единственная живая и властная, метнулась к ноге князя и железной хваткой вцепилась в щиколотку. — Никого не звать. Если они увидят, что я сдохну, они сожрут тебя живьем за этим столом.

Филатов зубами расстегнул ворот кителя. Его лицо было цвета мокрого мела, но глаза горели сухим, лихорадочным блеском. — Вон там, в углу... черная сумка. Моя. Тащи сюда.

Ростислав, спотыкаясь, принес походную аптечку. Внутри не было дорогих лекарств — только спирт, моток суровых ниток, кривая игла и ржавые медицинские зажимы.

— Теперь смотри, — Филатов зубами перехватил рукоять ножа, передал его в левую руку и одним резким движением вспорол рукав кителя вместе с присохшей кожей.

Ростислав вскрикнул и отвернулся, закрыв рот ладонью. Запах старого пота и свежей крови ударил в нос.

— Смотри! — прохрипел Филатов сквозь стиснутые зубы. — Ты хотел быть царем? Царь начинается не с короны, а с того, что он может сам зашить свои раны, когда все предадут. Лей спирт. Прямо в дыру. Живо! Ростислав, обливаясь холодным потом, вылил прозрачную жидкость на разорванное плечо. Филатов выгнулся дугой, его левая рука до хруста сжала край дубового стола, но он не издал ни звука. Только желваки на скулах заходили ходуном.

— Теперь... иглу... — Филатов перехватил иглу левой рукой.

Это было за гранью человеческого. Он сам, глядя в отражение начищенного серебряного блюда на столе, начал протыкать края рваной раны. Левая рука двигалась с пугающей методичностью — стежок, узел, затяжка. Ростислав видел, как сталь входит в живую плоть, слышал сухой хруст протыкаемой кожи.

— Запомни этот звук, Князь, — Филатов на мгновение остановился, тяжело глотая воздух. — Так звучит верность. Я шью себя, чтобы завтра я мог встать за твоей спиной. Твой сын... Рюрик... он не должен видеть, как его отец дрожит при виде крови. Ты понял меня?

— Понял... — прошептал Ростислав, не в силах отвести взгляд от этой кровавой хирургии.

Когда последний узел был затянут, Филатов бессильно откинулся на стену. Его левая рука, вся в красных потеках, потянулась к ремню, лежащему на полу. Он медленно намотал его на кулак.

— Через час... сеанс связи с Беатрикс. Ты наденешь чистую рубашку. Ты будешь улыбаться. А если твои губы дрогнут — вспомни, как я сейчас шил себя без наркоза. Я буду стоять за камерой. И мой ремень будет ждать тебя, если ты опозоришь память своего отца.

В комнате поместья Линна установили тяжёлый монитор правительственной связи. Экран мерцал холодным голубым светом, выхватывая из темноты лицо Ростислава. На нём была чистая белая рубашка, застёгнутая под самое горло, скрывающая дрожь кадыка. Его руки, отмытые до боли щёткой, лежали на столе. Под ногтями всё ещё темнела кайма крови, которую не взял никакой спирт.

Филатов стоял за кадром. Его левая рука, перепачканная в собственной крови после шитья, сжимала ремень. Он стоял так близко, что Ростислав чувствовал исходящий от него жар лихорадки.

Экран ожил.

Принцесса Беатрикс сидела в золочёном кресле в Гааге. Ей было восемнадцать. Холодная красота, жемчужное ожерелье и глаза, в которых читался не интерес, а расчёт. Она смотрела на Ростислава как на антикварную вазу, которую купили на аукционе. — Господин Романов, — её голос был чистым и безэмоциональным. — Мне сказали, вы выжили чудом. Вы выглядите... бледным.

Ростислав открыл рот, но слова застряли. Он почувствовал, как Филатов за кадром чуть натянул ремень — сухой треск кожи напомнил о боли.

— Я выжил, чтобы вернуть своё, принцесса, — голос Ростислава дрогнул, но окреп. — Бледность — это пепел моего дома. Он скоро осыплется.

Беатрикс чуть наклонила голову. Она заметила что-то за плечом Ростислава. Там, в тени, стоял кто-то, чей взгляд она ощущала даже через тысячи километров.

— Кто это с вами? Ваша охрана?

Филатов сделал шаг вперёд, оставаясь вне зоны видимости камеры, и положил свою левую ладонь на плечо князя. Ростислав вздрогнул.

— Это моя совесть, Беатрикс, — сказал Ростислав, глядя прямо в объектив. — Мы подпишем контракт. Но знайте: я приеду за вами не как беженец. Я приеду как муж, который возьмёт Нидерланды в придачу к России. Беатрикс впервые за весь разговор нахмурилась. В её глазах мелькнул страх, смешанный с уважением. Когда связь оборвалась, Ростислав бессильно откинулся на спинку кресла.

— Я всё сказал... Федя, я всё сказал, как ты хотел...

Филатов медленно вышел из тени. Его левая рука разжалась.

— Неплохо, Князь. Ты начинаешь врать как настоящий монарх. А теперь иди к окну. Посмотри на залив. Видишь те корабли на горизонте? Это финская береговая охрана. Они нас стерегут. Но скоро мы построим свои корабли. И на каждом будет выбито имя твоего сына.

В зале поместья Линна пахло озоном от выключенного монитора и дешевым табаком — Барон фон Гейер оставил свою трубку на камине как метку хозяина. Ростислав сидел неподвижно, глядя в темный экран, где еще секунду назад было лицо его будущей жены. Его пальцы, всё еще сжимавшие ручку, побелели.

— Она меня боится, Федя... — прошептал Ростислав. — Ты видел её глаза? Она смотрела на меня как на прокаженного.

Филатов медленно подошел к нему сзади. Его левая рука, туго перебинтованная поверх зашитой раны, легла на спинку кресла. Правая всё еще висела безжизненным грузом, засунутая за борт кителя.

— Страх — это лучшее, что она может к тебе чувствовать, — отчеканил Филатов. Голос его после потери крови стал глухим, надтреснутым. — Любовь проходит через год. Жалость — через неделю. А страх... страх заставляет её отца давать нам деньги на пушки.

Филатов резко, одним движением левой руки, развернул кресло вместе с Ростиславом к окну. За стеклом, в густом финском тумане, виднелись огни патрульных катеров.

— Видишь? Это Финляндия. Сегодня это твоя клетка. Но я сделаю так, чтобы завтра она стала твоим плацдармом. Эта страна — всё, что осталось от Империи в твоих руках. И ты должен выжать из неё всё. Каждое евро, каждую винтовку.

Ростислав поднялся. Он чувствовал, как усталость наваливается на него свинцовой плитой.

— Я хочу спать. Пожалуйста... я не спал двое суток.

Филатов медленно достал свой ремень левой рукой. Кожа хрустнула в тишине зала.

— Спать? Спать будет твой труп в Петропавловской крепости, если ты сейчас закроешь глаза.

Кадет подошел к столу и ударил по нему ремнем.

— Садись. Бери бумагу.

— Зачем? — Ростислав попятился

— Мы будем писать имена. Всех, кто был в штабе. Всех, кто отдал приказ к отступлению. Всех, кто нацепил красные банты, когда твой отец еще дышал.

Ты должен знать своих убийц в лицо. Поименно.

Филатов наклонился к самому лицу князя. Из его рта пахло железом и горькой настойкой.

— Мы не просто «воскрешаем род». Мы готовим список казней. И твой сын,

Рюрик, должен будет прочитать его как первую азбуку. Пиши, Ростислав.

Первое имя — Слякотин.

Ростислав дрожащей рукой взял лист. Перо скрипнуло.

— С... Л... Я... К... О... Т... И... Н...

— Сильнее нажимай! — рыкнул Филатов, и ремень снова опустился на дуб стола в сантиметре от пальцев князя. — Пиши так, чтобы бумага рвалась. Чтобы ненависть входила в твои пальцы вместе с чернилами. Это твоя первая молитва, Князь.

Они сидели в холодном зале до самого рассвета. Филатов, бледный как призрак, стоял за спиной, и его левая рука периодически сжимала плечо Ростислава, не давая ему упасть в обморок от истощения. К утру список предателей насчитывал сорок имен. Сорок смертных приговоров, которые ждали своего

Часа

Рассвет в поместье Линна был серым и колючим. Снежная крупа билась в окна зала, где Ростислав только что закончил писать сороковое имя в списке предателей. Его пальцы свело судорогой, чернильное пятно расплылось на пергаменте, как клякса запекшейся крови.

— Я... я больше не могу, Федя... — голова князя упала на скрещенные руки. Филатов, чья левая рука всё еще покоилась на плече Ростислава, не убрал её. Напротив, он сжал пальцы сильнее, нащупывая ключицу.

— Можешь, — выдохнул он. Его голос был сухим от лихорадки, но воля была тверже гранитных стен замка. — Вставай. Иди в подвал.

Ростислав поднял мутный взгляд.

— В подвал? Зачем? Там же холод... там нет отопления.

— Там есть правда, — Филатов медленно отпустил его и потянулся к своему ремню, лежащему на столе. Он подхватил его левой рукой, ловко перехватив за бляху. — Иди вперед.

Они спускались по узкой винтовой лестнице. Ступени были скользкими от сырости. Внизу, в бывшем винном погребе, было темно, пахло плесенью и старым железом. Единственная тусклая лампочка под потолком раскачивалась, отбрасывая на стены уродливые, ломаные тени.

Филатов указал на тяжелый деревянный столб в центре подвала. — Стань спиной.

Ростислав замер. Холод подвала пробрался под его тонкую шелковую рубашку, заставляя кожу покрыться мурашками.

— Зачем, Федя? Я же всё сделал... я всё подписал...

— Ты подписал бумагу, — Филатов встал напротив него, поигрывая ремнем в левой руке. — А теперь ты должен подписать это в своем сердце. Ты плакал, когда стрелял в туннеле. Ты дрожал, когда видел кровь. Царь не имеет права на дрожь.

Филатов внезапно, без предупреждения, наотмашь ударил ремнем по деревянному столбу в сантиметре от уха Ростислава. Свист кожи и тяжелый удар заставили князя вскрикнуть и зажмуриться.

— Не закрывай глаза! — рявкнул Филатов. — Смотри на удар! Смерть приходит к тем, кто зажмуривается. Он снова замахнулся левой рукой.

— Сегодня мы будем учиться стоять неподвижно. Я буду бить рядом. Если ты шелохнешься — я ударю по-настоящему. Ты должен привыкнуть к свисту стали. Чтобы когда придет время Рюрику учиться у меня, ты не посмел его пожалеть.

Ростислав прижался спиной к холодному дереву. Его колотило. Он смотрел в безумные, честные глаза кадета-левши и понимал: это не садизм. Это хирургия души. Филатов вырезал из него человека, чтобы освободить место для монарха.

Ремень снова свистнул в воздухе.

Свист ремня в затхлом воздухе подвала оборвался резким, сухим ударом о дерево в миллиметре от виска Ростислава. Щепа от размозженного столба впилась князю в скулу, прочертив тонкую алую линию, но он не шелохнулся. Он продолжал смотреть прямо перед собой — в пустоту, где замерцали холодные искры безумия Филатова.

— Ты моргнул, — выдохнул Филатов. Его левая рука, державшая ремень, мелко дрожала от напряжения, а бинты на простреленном плече снова начали темнеть. — Смерть не моргает, Ростислав. Она просто приходит и забирает тех, кто зажмурился.

Кадет сделал шаг назад, припадая на здоровую ногу. В тусклом свете качающейся лампы его лицо казалось высеченным из того же серого гранита, из которого были сложены стены поместья Линна.

— Зачем ты это делаешь, Федя? — голос Ростислава был тихим, лишенным прежних слез. В нем проступила опасная, ломкая сухость. — Ты зашил себя левой рукой без стона. Ты заставил меня убить человека. Ты заставил меня продать страну голландцам. Что еще тебе нужно? Моя душа?

Филатов криво усмехнулся, и эта гримаса боли и торжества сделала его похожим на демона.

— Твоя душа мне не нужна. Мне нужен фундамент. Твой сын, Рюрик, должен родиться в мире, где слово «Романов» заставляет людей падать ниц от страха, а не от жалости. И этот мир построишь ты. Из этого подвала. Он медленно опустился на одно колено — не в знак почтения, а чтобы достать из-под груды гнилой соломы старый кожаный тубус, обмотанный колючей проволокой. Филатов зубами сорвал крепления и левой рукой вытряхнул содержимое на грязный пол.

Это был Императорский штандарт. Тяжелый шелк, расшитый черными орлами, прожженный в нескольких местах и пахнущий гарью Зимнего дворца. Золотое шитье тускло блеснуло в полумраке, словно глаза пробуждающегося зверя. — Поднимай, — приказал Филатов, кивая на знамя. — Это твоя единственная земля на сегодняшний день. Весь твой протекторат, вся Финляндия — это ничто. Твое государство — этот кусок обгорелой ткани.

Ростислав медленно опустился на колени. Его пальцы, до сих пор хранившие холод металла пулемета «Корд», коснулись шелка. В этот момент иерархия в подвале Линны окончательно закрепилась: Филатов был творцом, а Ростислав

— его единственным, болезненным инструментом.

— С этого дня, — Филатов намотал ремень на кулак левой руки и тяжело положил его на плечо князя, — ты не беженец. Ты — точка воскрешения. Мы начнем собирать тех, кто выжил. Офицеров, кадетов, сибиряков. Мы создадим здесь свою Россию. Без парламентов и предателей. Только ты, я и те, кто готов сдохнуть по твоему слову.

Сверху, со стороны лестницы, донесся тяжелый стук кованых сапог. Барон фон Гейер спускался вниз, ведя за собой двух людей в серых шинелях. Филатов мгновенно перехватил карабин левой рукой, закрывая собой коленопреклоненного Ростислава со знаменем.

— Стоять, — отрезал левша. — Сюда входят только по моему приказу. Барон замер на последней ступени, глядя на эту сцену: окровавленный кадет с оружием и будущий царь, прижимающий к груди обгоревший штандарт.

— Принцесса Беатрикс прибывает через три дня, — сухо произнес Гейер. —

Она хочет видеть своего супруга. Надеюсь, он уже перестал плакать? Ростислав медленно поднялся с колен, оборачивая штандарт вокруг пояса под рубашкой. Его взгляд встретился со взглядом Барона, и старый интриган впервые почувствовал холод, исходящий от «золотого мальчика». — Принцесса увидит то, что ей положено, Барон, — голос Ростислава был тверд. — А вы увидите список имен, который мы составили наверху. Начните искать этих людей. Мне нужны их головы к свадьбе.

Филатов довольно оскалился. Закалка начала давать первые плоды. Воздух в лесу вокруг Линны был густым, как кисель, и пах застоявшейся смолой. Снег здесь не таял, он лежал тяжелыми пластами, скрывая под собой всё: от корней старых сосен до растяжек, которые Филатов лично установил левой рукой еще на рассвете.

Ростислав шел за кадетом, стараясь попадать след в след. Под гимнастеркой, на голом теле, обгоревший императорский штандарт жег кожу — шелк был пропитан солью пота и копотью Зимнего дворца. Князь чувствовал, как тяжелое золото орла на поясе бьет его по ребрам при каждом шаге, напоминая о грузе, который он поднял в подвале.

— Стой, — Филатов вскинул левую руку. Его пальцы в черной кожаной перчатке без пальцев сжались в кулак.

Из-за заснеженного выворотня, словно соткавшись из самого тумана, поднялась фигура. Капитан Мороз. Его шинель была облеплена хвоей, лицо изрезано глубокими морщинами, в которых забилась пороховая гарь. За его спиной, в тенях деревьев, Ростислав разглядел еще одиннадцать теней. Те самые «призраки» — остатки сибирских стрелков и кадетских корпусов. — Ваше Высочество, — Мороз не просто поклонился, он рухнул на одно колено, и звук этого удара о мерзлую землю отозвался в сердце Ростислава барабанным боем.

— Встань, Капитан, — голос Ростислава прозвучал неожиданно хрипло, но в нем уже не было той детской плаксивости. — Филатов сказал, что вы — мои руки. Покажите мне, что эти руки сделали за ночь.

Мороз медленно поднялся и протянул князю замасленную полевую сумку. Филатов сделал шаг назад, уступая место Ростиславу, но его левая рука попрежнему лежала на рукояти карабина, а большой палец ласкал предохранитель.

В сумке лежали фотографии и обрывки документов. Ростислав вытянул один снимок. На нем был запечатлен интерьер дорогого отеля в Хельсинки. На ковре, лицом вниз, лежал человек. Слякотин-младший. Тот самый, чье имя было вторым в «списке мертвецов».

— Мы достали его в три утра, — сухо доложил Мороз. — Он пытался продать архивы вашего отца финской разведке. Теперь он ничего не продаст. Его язык... мы оставили его на столе, как вы и просили в записке. — Хорошо, — Ростислав вернул сумку. — Это только начало. Филатов говорит, что Европа считает нас товаром. Мы докажем им, что мы — охотники. Мороз, рассредоточьте людей по периметру поместья. Сегодня прибывает яхта из Гааги. Я хочу, чтобы каждый голландец, сошедший на берег, чувствовал ствол у своего затылка, даже если он его не видит. Филатов криво ухмыльнулся. Он подошел к Морозу и, достав свой ремень левой рукой, протянул его капитану.

— Возьми. Если кто-то из твоих парней дрогнет или пожалеет патрона — используй это. Мягкость убила старого царя. Мы вырастим нового на железе. Капитан принял ремень как святыню. В лесу воцарилась тишина, прерываемая только далеким гулом приближающейся яхты.

Яхта «Оранж-Принс» входила в бухту Линны медленно, как хищная рыба в мутную воду. Её белоснежный борт резал серые волны залива, вызывая у Ростислава почти физическую боль — слишком чистой, слишком благополучной она выглядела на фоне их обшарпанной гранитной крепости.