ЗАПРЕТНОЕ ПЛАМЯ: моя ошибка

Encanto 9

ЗАПРЕТНОЕ ПЛАМЯ: моя ошибка

Глава 1. Василиса

Пролог

И в этой хрупкой, опасной красоте было что-то, от чего у меня перехватывало дыхание. Что-то запретное. Что-то, что я не имел права замечать. Но я замечал. И каждый раз, когда мой взгляд касался её лица, я чувствовал, как лезвие входит чуть глубже.

Это была не её ошибка. Это была моя ошибка.

POV: Василиса

Московский дождь не умеет сочувствовать. Он не омывает, он хлещет. Злой, колючий, он бьёт по тонировке «Майбаха» так, словно пытается разбить стекло и вытащить меня наружу. Смыть. Убрать с глаз долой.

Я впиваюсь ногтями в мягкую кожу сиденья, глядя, как за окном проплывают стены. Высокие. Кованые. Унизанные камерами, как чётки. Это не дорога. Это вена, по которой пульсирует чужое тело, ведущая прямо в сердце клетки.

— Скоро приедем, Василиса, — голос отца ровный. Отглаженный. Он звучит так, будто диктор сообщает о падении фондового рынка.

Я не поворачиваюсь. В зеркале заднего вида я вижу его лицо — старую карту, которую я давно разучилась читать. Седые волосы, прямой нос, тонкие губы, не знающие улыбки.

Он молчит. Тишина в салоне становится осязаемой, густой. Я слышу, как дворники отсчитывают секунды до конца моей прежней жизни. Вжик. Вжик.

— Я хочу, чтобы ты начала сначала, — говорит он наконец, и в голосе проскальзывает что-то, отдалённо напоминающее просьбу. — Здесь. Со мной.

«Со мной».

Я почти смеюсь. Почти.

Со мной — это когда он не приходил на выпускной. Со мной — это когда он забыл, как меня зовут, и назвал Машей на родительском собрании в седьмом классе. Со мной — это когда он прислал деньги на день рождения матери вместо того, чтобы прилететь на похороны.

Мама.

Я не думаю о ней часто. Я запретила себе. Потому что, если я начну — я не остановлюсь. А я не могу себе этого позволить. Не здесь. Не сейчас. Не в этой машине, которая пахнет чужой жизнью.

Она была — тёплой. Это первое, что я помню. Её руки пахли ванилью и чем-то ещё — чем-то, что нельзя купить в магазине. Она смеялась громко, не стесняясь. Она танцевала на кухне в одних носках, когда шёл дождь. Она говорила: «Васька, ты — моя маленькая буря. Обещай мне, что никогда не будешь тихой».

Я обещала.

А потом она умерла.

Тихо. В обычной московской больнице, в обычной палате на четвёртом этаже, с обычным капельницей и обычным врачом, который не смотрел ей в глаза, когда подписывал справку. Рак. Быстро. Как всё в нашей семье — быстро и без права на апелляцию.

Отец пришёл на похороны. В чёрном костюме. С лицом, которое не выражало ничего. Он стоял у гроба — ровно, прямо, как на совещании совета директоров. Не плакал. Не держал меня за руку. Даже не посмотрел.

Потом он уехал. В Москву. К новой жизни. К новым сделкам. К новой женщине.

А меня — отправил в Питер. К дальней тёте. В съёмную квартиру на Василеостровской. Сказал: «Так будет лучше для тебя, Вася».

Лучше.

Слово, которое он произнёс так, будто подписывал контракт на поставку щебня.

Я тогда не плакала. Я уже разучилась. Мама забрала мои слёзы с собой — в ту обычную палату, на четвёртый этаж, под обычную капельницу.

С тех пор я не плачу. Я — дерусь. Гоняю. Курю. Жгу. Делаю всё, чтобы не чувствовать. Чтобы не помнить. Чтобы не быть — её дочерью. Потому что быть её дочерью — значит любить. А любить — значит потерять.

Я выбираю второе.

Я закрываю глаза, и под веками тут же вспыхивает Питер. ЗСД ночью. Стрелка спидометра на двухстах. Вой ветра и смех Максима. Я чувствую тяжесть его руки на моём бедре — не ласку, а собственничество. Крик срывается с моего языка: «Рэй!» — и я вздрагиваю. Я до сих пор путаю, как его звать. Он сам себя так назвал. Рэй. Как кличка. Как приговор.

«Ты моя, Васёна. Запомни. Моя — и точка».

Я сжимаю зубы так, что сводит челюсть. В кармане вибрирует телефон. Старый, второй. Тот, который я поклялась себе не отдавать. Я и так знаю, кто пишет.

— Приехали, — бросает отец.

Я открываю глаза. Ворота. Не просто ворота — портал. Чёрный металл, выкованный в форме логотипа, которого я не знаю, и камера, разворачивающаяся к нам, как зрачок хищной птицы. Охранник в будке поднимает шлагбаум, даже не глянув в нашу сторону. Мы — свои. Я — чужая.

Дорожка короткая, выложенная серым камнем, мокрым от дождя. И дом. Я не могу подобрать ему имя. Это не особняк, это не вилла. Это стеклянный куб, врезанный в холм, как зуб. Три этажа чёрного стекла и бетона, террасы, бассейн на крыше, и огни внутри, горящие так ярко, будто у дома лихорадка.

— Красиво, да? — отец впервые за весь путь звучит почти гордо. — Мария выбирала.

Машина останавливается. Я выхожу, и дождь тут же впивается в лицо тысячей ледяных игл. Я стою в мокрой футболке, с рюкзаком за плечами, и чувствую себя так, будто меня высадили на планете, где у воздуха нет вкуса.