Член палаты Мильтоун

Впрочем, во время обеда говорили об этом мало и только после того, как ушли дамы, Гарбинджер заговорил с совершенно неожиданной резкостью, так не гармонировавшей с его классической наружностью. Он объявил напрямик, что, если не удастся подавить эти толки в самом начале, то кандидатура Мильтоуна погибла. В самом деле, это очень серьезно, и негодяи понимают это… А Мильтоун, как нарочно, уехал в Лондон, неизвестно зачем!.. Черт знает, что за история!

Его раздраженная речь вдруг была прервана фразой, сказанной с легким сарказмом в голосе:

– Из-за чего вы так кипятитесь, милый юноша.

Это говорил брат леди Кастерлей. Трудно было вообразить большую противоположность, чем та, которую представляли брат и сестра. Ее резкость и решительность заменялись у него мягкостью и какою-то слегка насмешливой учтивостью. Но всем известны были его прямота, его неспособность идти окольными путями, его неизменная любовь к одной только женщине, закончившаяся лишь с ее смертью.

Все это создавало ему репутацию человека, на суждения которого можно положиться, и в обществе он пользовался некоторым влиянием. К нему прибегали, впрочем, как к последнему убежищу, когда нужно было найти какой-нибудь выход.

«Так плохи дела… Попробуйте обратиться к старому Фиц-Гарольду. Он хоть и не даст вам никакого совета, но все же скажет что-нибудь». – говорилось обыкновенно в таких случаях, и к старику обращались, чтобы выслушать его чистосердечное суждение. Гарбинджер сконфузился, услышав обращенный к нему вопрос лорда Фин-Гарольда. Может быть, он сказал что-нибудь лишнее, слишком резко выразился? Он забыл о присутствии старика. Толкнув Берти ногой, он пробормотал:

– Простите, я забыл, что вам ничего не известно, сэр… Берти вам объяснит…

Берти чуть-чуть повернулся к своему дяде и лениво начал объяснять ему.

– В коттедже живет одна леди, красивая женщина. С ней знаком Куртье… и Мильтоун тоже посещал ее… иногда… Один раз поздно вечером… Эти негодяи воспользовались… намекая… Он может провалиться на выборах, если не прекратить это вовремя!.. Такая нелепость!.. По его мнению, Мильтоун, всегда такой положительный, поступил данном случае очень глупо, позволив этой даме выйти с собою на луг и ясно показав этим, где он засиделся так поздно… Нельзя же подчеркивать так свою близость с женщиной, не занимающей определенного положения и относительно которой никто ничего не знает.

Наступила минута молчания. Затем Уинслоу спросил:

– Что же надо сделать? Может быть, надо телеграфировать Мильтоуну? Ведь, подобного рода вещи распространяются с быстротою молнии.

Сэр Вильям, не склонный умалять значение вещей, предвидел большие неприятности. Гарбинджер объявил, что редактора газеты следовало бы поколотить за это. Известно ли кому-нибудь, что предпринял Куртье, когда ознакомился с содержанием статьи? А где он, кстати? Обедает в своей комнате.

Берти высказал предположение, что еще не поздно телеграфировать Мильтоуну, который, вероятно, находится в доме Валлейсов в Лондоне. Надо сразу прекратить неприятную историю…

И во всех этих рассуждениях проглядывало желание рассматривать происшедшее как величайшую дерзость и, говоря в переносном смысле, задать негодяям встряску, что было вполне естественным стремлением для молодых людей этого круга. Вдруг среди наступившего молчания раздался голос лорда Фиц-Гарольда:

– Как это должно быть неприятно этой бедной леди!..

Повернувшись в ту сторону, откуда раздался этот спокойный голос, к Гарбинджеру сразу вернулось самообладание, которое на время оставило его, и он прошептал:

– О, да, сэр, вы правы…

Глава IX

В маленькой гостиной, в которой собирались только тогда, когда не было никого посторонних, миссис Уинслоу раскрыла рояль и начала играть. Но ее никто не слушал. Леди Кастерлей, леди Валлейс и ее обе дочери уселись в кружок, чтобы обсудить то, что случилось. Однако, ни в столовой, ни в гостиной никто ни на минуту не заподозрил чистоты отношений Мильтоуна к миссис Ноэль.

Мильтоун, в глазах всех, был вне подозрений такого рода. В столовой мужчины придавали значение этому неприятному инциденту лишь настолько, насколько он мог оказать влияние на выборы. Дамы же в гостиной смотрели на это несколько с другой точки зрения. Их беспокоила мысль, что на такого человека, как Мильтоун, все эти толки должны подействовать как раз нежелательным образом, т. е. еще сильнее прикрепить его к этой женщине. Выборы же, в глазах их, были второстепенным делом.

Как это ни странно, но эти четыре женщины, собравшиеся в гостиной, впервые только поняли теперь, какое большое место в их жизни занимал Мильтоун, которого, в сущности, они так мало знали. Они были взволнованы и огорчены, но у каждой из них это выражалось по-разному.

Леди Кастерлей сидела с решительным видом, и чувства ее выражались лишь в дрожании ее худеньких рук. Леди Валлейс, по-видимому, сама удивлялась тому, что она настроена серьезно.

Агата же были искренно встревожена. Она была из тех женщин, которые принимают без дальнейших сомнений установленный порядок в жизни и религии. Для нее весь мир заключался в доме и семье, и потому все, в чем она инстинктивно чувствовала опасность для своего жизненного идеала, внушало ей искренний ужас. В обществе о ней были невысокого мнения, считали ее не особенно умной и узкой и сравнивали ее с наседкой, постоянно бегающей около своих цыплят. Та сила характера, которая заключалась в ней, не была ни для кого заметна. И то, что она чувствовала в данную минуту относительно своего брата Мильтоуна, лежало в другой плоскости, нежели чувства ее сестры, матери и бабушки.

Она думала о том, что опасность угрожает ему как мужу и отцу, а в этом только она и видела смысл существования всякого мужчины. А так как она разделяла взгляды англиканской церкви на неразрывность брака, то ее смущала также мысль, что и душе Мильтоуна угрожает опасность.

Что же касается Барбары, то она одна стояла молча, заложив руки за спину и прислонившись к камину своими белыми плечами. Лицо ее выражало нетерпение, по временам на устах блуждала неопределенная улыбка, а в глазах загорался какой-то странный огонек.

Леди Валлейс, вздыхая, говорила:

– Если бы только он не был таким странным человеком ведь он может жениться на ней просто из упрямства.

– Вот еще! – воскликнула леди Кастерлей. – Вы не видали ее, дорогая мама. К несчастью, она удивительно привлекательна… у нее прелестное личико.

Агата спокойно заметила:

– Мама, если только она разведенная жена, то я не думаю, чтобы Евстафий на это решился.

– Да как бы не так! Надейся на это, – прошептала леди Валлейс.

– А вы не знаете, при каких условиях состоялся ее развод? – воскликнула леди Кастерлей.

– Нет. Но викарий говорит, что это она требовала развода. Впрочем, он ведь очень добрый человек и возможно, что было иначе, – сказала леди Валлейс.

– Ненавижу неопределенность. Почему же никто не обратится к ней самой? – спросила леди Кастерлей.

– Вот вы, дорогая бабушка, отправитесь к ней со мной и спросите ее сами. Вы сумеете это сделать, – вмешалась Барбара.

– Увидим, – проворчала леди Кастерлей, глядя вал на Барбару.

В сердце старухи Барбара занимала совсем особенное место. Не склонная восхищаться ничем, она, тем не менее, втайне восхищалась этой девушкой, в которой, по ее мнению, более, чем в Агате, воплотился дух ее касты. Правда, серьезность Агаты и ее твердые принципы, конечно заслуживали похвалы, но ее нравственная узость и ее чересчур англиканские воззрения все же порою возмущали леди Кастерлей как совершенно излишняя мелочность.

Практический и светский ум леди Кастерлей отвергал такую щепетильность в вопросах нравственности и даже готов был рассматривать ее как своего рода слабость. Леди Кастерлей ненавидела слабость, в чем бы она ни выражалась. Ей нравилась смелость Барбары, сказавшей:

«Если бы у людей не было прошлого, то не было бы и будущего».

А леди Кастерлей не любила людей без будущего…

– А где же ты встретилась с этой… гм… незнакомкой? – спросила она Барбару. Барбара отошла от камина и, нагнувшись к старухе, обняла ее.

– Не бойтесь, бабушка, – сказала она. – Она не может испортить меня.

Леди Кастерлей не могла устоять против этой ласки, хотя внутренне и возмущалась своенравием девушки.

– Знаю, знаю твои хитрости, – проговорила она ворчливым тоном. – Рассказывай же, где ты ее видела?

– Я навестила ее… Она очень мила. Мы разговаривали.

Своим спокойным голосом Агата опять заметила:

– Милая Баб, тебе бы следовало подождать.

– Для чего, мой ангел? Что мне за дело до того, было ли у нее четыре мужа или только один?

Агата закусила губы, а леди Валлейс, проговорила со смехом:

– Ты, в самом деле, ужасна, Баб!

Миссис Уинслоу перестала играть. Это означало, что мужчины вернулись в гостиную. Разговор больше не возвращался к прежней теме. Говорили о политике о готовящейся речи Бребрука, о новых карикатурах на политических деятелей, о билле всеобщего страхования, о последнем произведении великого французского писателя и о полете Уинслоу, который, послав жену вперед, сам прилетел на своем биплане. Но все как-то избегали говорить о том, что их больше всего интересовало в данную минуту.

Лорд Деннис Фиц-Гарольд не принимал участия в этих разговорах. Он сидел на другом конце комнаты и рассматривал альбом с гравюрами. Вдруг он почувствовал, что кто-то нежно прикоснулся к его щеке, и понял, что это была Барбара.

– Красивые тут вещи, Баб, – сказал он, кивая на альбом.

Барбара ничего не отвечала.

Он поднял глаза и взглянул на нее вопросительно.

– Ненавижу, когда смеются над людьми за их спиной, – проговорила она с жаром и отвернулась к окну.

Между ней и лордом Деннисом давно уже установились товарищеские отношения с тех пор, как она еще ребенком сопровождала его на своем маленьком пони, когда он ездил верхом. Он искренно привязался тогда к златокудрой девочке, и она отвечала ему тем же. Теперь он уже больше не ездил с нею верхом, и дни их совместных прогулок прошли, но все же, когда он гостил у ее матери, она всегда поверяла ему то, что у нее было на душе, и любила разговаривать с ним. И в настоящую минуту лорд Фиц-Гарольд тотчас же почувствовал, что у Баб есть что-то на сердце и ждал, что она выскажется.

Она смотрела в окно на темные облака, скользившие по небу, из-за которых то и дело выглядывали звезды, которые казались ей такими холодными и насмешливыми. Никогда еще она не чувствовала такой пустоты в душе, как в эту минуту.

– Стоит ли жить, если не рисковать ничем? – проговорила она вдруг, снова поворачиваясь лорду Фиц-Гарольду.

– Не понимаю вас, милое дитя, – сухо отвечал Фиц-Гарольд.

– Посмотрите на мистера Куртье – прошептала она. – Он рисковал в своей жизни больше, чем кто бы то ни было из наших мужчин. А, между тем, они насмехаются над ним.

Лорд Деннис удивленно посмотрел на нее.

– Надо знать, что он сделал, – возразил он.

– О… Пожалуй, не очень многое, но все это очень смелые поступки. Впрочем, какое дело до этого, например, Гарбинджеру? Ведь, если его проект социальной реформы провалится, то он все же останется тем же Гарбинджером с 50.000 фунтов годового дохода.

– Как Баб? Неужели вы не принимаете в серьез этого молодого человека? – спросил лорд Деннис.

Она пожала своими белыми плечами.

– Он и сам знает, что все это одна игра для него, – сказала Баб. – Да он и не виноват в этом.

– Я слышал, что он просит вашей руки, Баб.

– Он еще не получил ее.

– И не получит? – спросил лорд Деннис.

Она опять пожала плечами вместо ответа.

– А вы интересуетесь этим мистером Куртье? – язвительно спросил лорд Деннис.

– Я интересуюсь всем. Разве вы этого не знаете, дорогой мой.

– Но в пределах благоразумия, дитя мое?

– О, да, конечно… как и бедняга Евстафий.

Она вдруг замолчала, увидев приближающегося Гарбинджера. Молодой человек смотрел на нее с таким робким и почтительным обожанием, что, казалось, оно должно было тронуть сердце своенравной девушки.

– Не споете-ли вы тот романс, который я так люблю, леди Баб? – сказал он.

Они направились к роялю, а лорд Деннис, глядя вслед удаляющейся красивой паре, казалось созданной друг для друга, с задумчивым видом поглаживал свою бороду.

Глава Х

Внезапная поездка Мильтоуна в Лондон была вызвана решением, которое медленно назревало у него с того момента, как он встретил миссис Ноэль в первый раз. Если она не откажет ему, а в последний раз он получил уверенность, что она ему не откажет, – то он решил жениться на ней.

Мильтоун был способен к глубокой страсти, несмотря на то, что до сих пор он не любил никого. Он вел строгую, воздержную жизнь и никогда не позволял себе никаких легкомысленных развлечений. Только раз в жизни он нарушил свои правила и за это корил себя. Но в тайниках его души скрывалось пламя, которому не хватало только струи воздуха, чтобы разгореться.

Духовное общение с молодой женщиной, обаятельной и прекрасной, стало бы такой струей. Он видел в миссис Ноэль воплощение своего идеала, и она наполняла его мысли с момента первой встречи. Само собою разумеется, что никто не решался говорить о ней в присутствии Мильтоуна, поэтому никакие сплетни не достигали его ушей. Он слышал мельком о ее разводе и не сомневался, что она была потерпевшей стороной. После своего разговора с викарием он только однажды упомянул об этом, в ответ на слова одной леди, сказавшей при нем:

– О, да я отлично помню. Эта та самая бедняжка, которая…

– Она, конечно, не была виновата, в том уверен, леди Вонингтон – перебил он ее, и тон голоса его был таков, что леди Вонингтон не решилась продолжать, а только неловко засмеялась.

Конечно, всякий развод был против его убеждений, но все же он допускал, что в некоторых случаях без него нельзя было обойтись. Он был не такой человек, чтобы требовать от других или ждать откровенностей. Сам он никому не поверял своей душевной борьбы, а всякая другая борьба не имела смысла в его глазах. Он был готов во всякое время отдать свою жизнь, чтобы сохранить в чистоте образ той, которую носил в своей душе, и так же просто готов был своим телом защитить ее от всякого зла.

Его страсть была проникнута фанатизмом, и это отчасти было побудительной силой, заставившей его прежде, чем объясниться с мисс Ноэль, сказать об этом своему отцу. Он, конечно, мог представить себе заранее, как отнесется отец к его сообщению, и даже внутренне улыбался при мысли об этом, но скоро перестал думать о нем, погрузившись в чтение книги, которую взял с собой в дорогу.

Отца он не застал дома. Трое слуг, встретивших его в огромном, пустом доме Валлейсов в Лондоне, передали ему, что его отец вернется к обеду. Чтобы как-нибудь убить время, он пошел бродить по городу.