Бывшие. Сердце сибиряка

– Чиво? Ты охренел?

– Хотя я бы не отказался от вкусного обеда. Я, когда поем, добрый. Да что я тебе рассказываю? Ты сама всё знаешь, сладкая.

– Да пошёл ты на хуй, Егор Палыч!

– Ладно, – он равнодушно пожал своими широкими плечами и вышел из кухни.

А я осталась сидеть за столом, чувствуя, как щёки всё ещё горят, а тело предательски помнит совсем другое поведение Егора. То, которое ночью мне снилось слишком ярко.

6. Егор

Я четыре года убеждал себя, что всё прошло.

Четыре года повторял одно и то же, как мантру: забыл, отпустил, перегорел. Говорил это друзьям. Говорил родителям. Говорил женщинам. Говорил себе по ночам, когда дом был слишком тихим, а мысли слишком громкими.

И ведь верил.

А потом она приехала.

И стоило мне увидеть Алину на пороге в нелепой шапке, с усталым взглядом и всё той же прямой спиной, как вся моя аккуратно выстроенная ложь рассыпалась нахуй.

Я смотрел на неё и понимал: я не забыл. Я просто прятал.

Она стала ещё красивее. Не общепринятой модной красотой, а той, что не просит внимания, а забирает его молча. Стала стройнее, спокойнее, с каким-то новым, взрослым опытом в глазах и усталостью, которую не сыграешь.

Я не спал полночи.

Лежал и смотрел в потолок, как когда-то, только теперь рядом не было её дыхания. Представлял против воли, против разума, как она выглядела бы рядом со мной сейчас. Как ложилась бы на эту же кровать.

И от этих мыслей поднимался не только член, но и злость.

Потому что она приехала не ко мне, а продавать дом. Наш дом. Чтобы потом уехать снова.

И снова разбить мне сердце, пусть даже не нарочно.

Я хорошо помню тот разговор.

Он был таким спокойным и от этого страшным.

Мы сидели с Алинкой за столом. Без криков, без истерик. Она тогда уже смотрела куда-то дальше, чем я мог дотянуться.

– Ты должна решить прямо сейчас, – сказал я. – Готова ли ты стать матерью моих детей?

Она вздохнула. Не закатила глаза. Не огрызнулась.

– Не готова. Как не готова застрять здесь навсегда.

И в этом «застрять» было всё.

– Значит, ты не готова быть моей женой, – сказал я.

Она молчала. Но молчание – это ведь тоже ответ.

Я не держал, не умолял. Я вообще не умею уговаривать, когда понимаю, что человек уже ушёл.

И что делать сейчас вообще не представлял. Меня убивала вся эта ситуация.

Я хотел снова быть её мужем и ненавидел себя за это.

Мы поехали по магазинам днём. Надо было купить продукты, какие-то мелочи для дома. Обычная поездка. Я специально делал вид, что мне всё равно. Шутил. Подкалывал. Включал того самого себя: уверенного, наглого, спокойного.

Алина сидела рядом, пристёгнутая, смотрела в окно. Иногда улыбалась, и я ловил себя на том, что жду этих улыбок, как дурак.

На заправке молодая, звонкая кассирша откровенно со мной заигрывала. Слишком открыто. Слишком в лоб. Я даже не реагировал. Устал от этого давно.

Алина заметила.

И вот тогда она сделала то, от чего у меня внутри что-то щёлкнуло.

Начала передразнивать эту девушку.

Тонко. Смешно. Почти зло. Повторяла интонации, изображала улыбку, кривлялась и делала вид, будто ей всё равно. Но я знал этот взгляд, знал эту её собственническую, ревнивую нотку.

Ей не было всё равно.

И в этот момент до меня дошло окончательно: она всё ещё что-то чувствует, хоть и не признается в этом никогда.

Я ехал и думал: если я снова с ней пересплю жёстко, без иллюзий, без нежностей, не как любящий муж, а как левый мужик, я смогу её отпустить. Выкуплю долю. Закрою дверь. Пусть катится к чёрту в свою Москву!

Мне казалось, что если я возьму её снова, то освобожусь от её чар. Я убеждал себя, что мне нужно это один раз. Как лекарство. Как последний вздох.

Я хотел её не потому, что она красивая, а потому, что она моя слабость.

А слабостей я себе не позволяю.

Я решил действовать грязно.

Не в лоб, не честно, а так, как действует мужчина, который слишком хорошо знает женщину – её вкусы, слабости, интонации голоса, момент, когда она уже не думает, а чувствует.

Я приготовил ужин.

Не что-нибудь поесть, а ужин для двоих. Романтический.

Дом наполнился запахами: сначала мясо, потом специи, потом тёплый, густой аромат вина, которое Алина любила всегда – сухое, терпкое, с долгим послевкусием. То самое, от которого у Алины сначала расслаблялись плечи, потом взгляд становился мягче, а потом она начинала говорить чуть больше, чем собиралась. А потом её ноги разъезжались сами собой.

Лучшая любовница – пьяная жена. Сегодня бывшая жена, но так даже интереснее.

Я накрыл стол небрежно красиво. Без скатерти, но со свечами. Растопил камин, чтобы свет от него ложился не прямо, а скользил по лицу, по ключицам, по губам. Посуда простая, но её приятно держать в руках.

Готовил медленно, чтобы хорошенько всё обдумать.

Я знал, что делаю и знал, что это подло. Но честность я уже пробовал. И меня бросили. Теперь мой ход.

Когда Алина спустилась в гостиную на запах еды, я увидел, как она на секунду замерла.

– Ты ждёшь кого-то? – с досадой в голосе спросила она. – У тебя свидание, что ли?

Опять ревнует? Так откровенно палится.

Так и подмывало пошутить, что да, она права, и попросить её потусоваться где-нибудь вне дома пару часиков, но я сдержался, чтобы не нагнетать обстановку.

– Угу. С тобой, – усмехнулся я. – Присаживайся.

Я отодвинул для неё стул, она фыркнула, но я видел: напряжение в плечах спало. Сработало.

Мы сели.

Я налил вино. Не полный бокал, я не хотел, чтобы она опьянела сразу. Я хотел, чтобы она расслабилась постепенно.

Алина сделала первый глоток. Второй. Задержала вино на языке.

– М-м-м... Моё любимое. Спасибо, Егор Палыч, – съязвила она.

Стерва.

Я кивнул.

Мы ели. Медленно. Она хвалила еду. Не слишком, без восторгов, но я видел, как ей хорошо. Как взгляд теплеет. Как движения становятся мягче. Как между нами вместо неловкости появляется интимность.

Я не спешил.

Момент наступил не сразу. Он всегда наступает, когда женщина ничего не ждёт, ни о чём не подозревает, теряя бдительность.

Алина уже смеялась. Не громко, но легко. Щёки порозовели, глаза блестели. Она чуть откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу – жест, который делала только тогда, когда чувствовала себя в безопасности.

Вот тогда я и сказал:

– У меня для тебя предложение, от которого ты не сможешь отказаться.