Перечень вещей, не подлежащих описанию

— Что это за здание? — спросил Кирилл.

— Старый корпус НИИ на Краснопресненской, — ответил Филин. — Его закрыли в девяностые, но подвалы остались. Там раньше хранили архивы, пока не построили новое здание Бюро. Если описание где-то и лежит, то там.

Кира взяла план из рук Кирилла, внимательно изучила и нахмурилась.

— Здесь ещё что-то, — сказала она. — Смотрите. В углу. Мелко.

Кирилл пригляделся. В нижнем правом углу схемы тем же почерком Кремера была сделана приписка, почти микроскопическая: «П-02 и П-01 связаны через описание. Если описание будет найдено, оба объекта перейдут в фазу слияния. Слияние необратимо.

Не допускайте контакта между ними». Кирилл перечитал это трижды. Фаза слияния. Значит, если он найдёт описание второй позиции, первая — та, что сейчас сидит в его ванной, — тоже активируется. И они сольются в нечто, чего никто раньше не видел.

— Ваш объект, — сказал Филин, глядя на Кирилла, — он уже говорил с вами? Вы дали ему имя?

— Нет. Я предложил сделку. Оно согласилось.

Филин покачал головой.

— Это не согласие. Это отсрочка. Они не умеют договариваться. Они умеют только ждать. И чем дольше вы тянете, тем сильнее оно становится. П-01 питается вниманием. Каждую секунду, пока вы о нём помните, оно растёт. А вы помните о нём постоянно.

Кирилл не ответил, но старик был прав. Он помнил о первом объекте всё время — даже когда думал о чём-то другом, даже во сне, даже сейчас, разговаривая с Филином. Объект сидел на краю сознания, как заноза, которую нельзя вытащить.

Кира сложила схему, убрала в конверт и встала.

— Мы поедем туда. На Краснопресненскую. Сегодня.

Филин посмотрел на неё и вдруг спросил:

— У вас седьмая позиция, верно? Числится за отсутствующим?

Кира кивнула.

— Вы знаете, кто её предыдущий ответственный?

— Нет. В документах его имя вымарано.

Филин помолчал, потом сказал:

— Его звали Иван Келлер. Он был моим другом. Он пропал в две тысячи первом, и с тех пор его никто не видел. Но его позиция осталась активной, а это значит, что он не прекратил существование. Он где-то есть. И его объект смотрит через вас не просто так. Он хочет, чтобы вы его нашли.

Кира ничего не ответила, но её рука, державшая конверт, побелела от напряжения.

Они вышли из дома Филина через полчаса. Снег усилился, и дорогу обратно до станции замело так, что следы исчезали через минуту. Кирилл шёл молча, прокручивая в голове всё, что услышал.

Схема Кремера лежала в его кармане. Старый корпус НИИ на Краснопресненской был где-то в промзоне, куда не ходил общественный транспорт. Им придётся искать его в темноте, в метель, рискуя наткнуться не только на охрану, но и на то, что охрана вряд ли могла остановить.

В электричке Кира вдруг повернулась к нему и сказала:

— Вы понимаете, что если мы найдём описание, ваш П-01 тоже активируется? Вы готовы к этому?

Кирилл посмотрел в окно на пролетающие мимо фонари.

— У меня нет выбора. Оно всё равно активируется. Рано или поздно. Лучше пусть это случится, когда я буду к этому готов.

— Вы не будете готовы, — сказала Кира. — К этому нельзя быть готовым. Но я поеду с вами.

Больше они не разговаривали до самой Москвы. Когда поезд нырнул в тоннель перед конечной станцией, Кирилл вдруг почувствовал, как что-то коснулось его плеча. Он обернулся — никого. Но на стекле, там, где он только что смотрел на своё отражение, остался след. Как будто кто-то провёл пальцем по запотевшему стеклу изнутри вагона. И след этот складывался в слово. В одно-единственное слово: «Слияние».

Кира перехватила его взгляд, посмотрела на стекло и быстро стёрла надпись рукавом.

— Оно знает, куда мы едем, — сказала она. — И оно хочет, чтобы мы успели.

Г

лава 3. Вещь третья — существует только в перечне

Старый корпус НИИ на Краснопресненской они нашли только к полуночи. Метель к тому времени перешла в ледяной дождь, и город обледенел так, что ветки деревьев звенели на ветру, как стеклянные.

Здание стояло в глубине промзоны, за ржавым забором, на котором ещё висела табличка с полустёртой надписью «Всесоюзный научно-исследовательский институт прикладной физики». Буквы «прикладной» кто-то закрасил чёрной краской, и теперь надпись читалась как «институт физики», что было почти насмешкой: физика в этом месте закончилась давно, уступив место чему-то, чего не описывал ни один учебник.

Кира первой перелезла через дыру в заборе, которую Филин отметил на схеме. Кирилл последовал за ней, стараясь не поскользнуться на обледенелых обломках кирпичей. Фонарь он держал в зубах, и его луч выхватывал из темноты то покосившуюся дверь, то груду мусора, то чьи-то следы на снегу — свежие, ещё не запорошенные дождём. Кира заметила их одновременно с ним и молча указала пальцем. Следы вели от забора к чёрному провалу подвального входа и там обрывались, словно тот, кто их оставил, спустился внутрь и не возвращался.

— Здесь кто-то был до нас, — шёпотом сказал Кирилл. — Может, сегодня.

— Может, час назад, — ответила Кира. Она достала из кармана маленький газовый баллончик — не от людей, от другого, — и первой шагнула в проём.

Внутри пахло не затхлостью, как ожидал Кирилл, а сухим, почти горячим воздухом, какой бывает в котельных.

Коридор вёл вниз, ступени были целыми, но покрытыми слоем какой-то чёрной пыли, которая не скрипела под ногами, а мягко пружинила, как резина. На стенах висели кабели — старые, в матерчатой оплётке, — и один из них, перебитый, искрил в дальнем конце коридора, отбрасывая на стены рваные синие тени. Кирилл сверился со схемой Кремера.

Согласно плану, им нужно было пройти через главный коридор, свернуть налево у развилки, спуститься ещё на один уровень и найти помещение, отмеченное как «Лаборатория 7». Именно там Кремер спрятал описание второй позиции — в сейфе, вмурованном в дальнюю стену.

Развилка оказалась именно там, где её рисовал Кремер, — разве что сам коридор был уже, чем на схеме, и слева от него зиял провал, которого на плане не было. Кирилл посветил вниз: провал уходил в темноту, и оттуда поднимался тёплый воздух с лёгким запахом аммиака. Где-то в глубине капала вода — размеренно, раз в несколько секунд, — и каждый раз после всплеска слышался тихий, едва различимый звук, похожий на всхлип.

— Там кто-то есть, — сказал Кирилл.

— Это не человек, — ответила Кира, не останавливаясь. — Идём. Лаборатория дальше.

Они свернули направо и упёрлись в стальную дверь с опечатанным замком. Печать была старая, сургучная, с оттиском двуглавого орла — такая же, как в архиве Бюро. Кира сломала её без колебаний. Замок поддался не сразу — Кириллу пришлось налечь на дверь плечом, — но когда сталь наконец сдвинулась, из лаборатории пахнуло таким холодом, что у обоих перехватило дыхание.

Помещение было небольшим — метров двадцать, не больше. Вдоль стен стояли стеллажи с приборами, назначения которых Кирилл не знал: осциллографы с круглыми экранами, самописцы с засохшей лентой, какие-то колбы в металлических штативах.

Всё это покрывал толстый слой изморози — не пыли, а именно изморози, словно лабораторию охлаждали специально. В дальнем углу, у стены, стоял массивный сейф — точно такой, как на схеме, с поворотным диском и массивной ручкой. Кирилл подошёл к нему и присел на корточки. На дверце сейфа кто-то мелом написал: «Не вскрывать. Здесь описание П-02. Читать только в присутствии третьей позиции». Подпись — «Кремер».

— Третья позиция, — медленно проговорил Кирилл. — У меня она с собой. В папке. Но что значит — «в присутствии»?

Кира стояла у него за спиной и смотрела на сейф.

— Третья позиция — это вещь, которая существует только в перечне. Она не материальна. Она — информация. Способ хранения. Возможно, Кремер считал, что описание второй позиции можно безопасно прочитать только тогда, когда рядом находится носитель третьей.

Потому что третья — это память. Она фиксирует всё, что происходит с Перечнем. Если с вами что-то случится, когда вы прочитаете описание, третья позиция сохранит этот факт. И передаст следующему ответственному.

— Как чёрный ящик, — сказал Кирилл.

— Скорее, как диктофон, который пишет не звук, а состояние. Включайте папку. Вернее, просто достаньте её. Она сама должна среагировать.

Кирилл снял рюкзак, вытащил третью папку — «существует только в перечне» — и положил её на пол рядом с сейфом. Папка мгновенно стала тёплой. От неё пошёл пар, и изморозь на полу вокруг неё начала таять, образуя идеально ровный круг, словно папка нагревалась изнутри.

Потом обложка раскрылась сама, и на единственном листе, который лежал внутри, начали проступать слова — не написанные, а именно проступающие, как проступает текст на бумаге, если поднести её к огню. «Ответственный Сомов К. А. Местоположение: лаборатория 7. Объект П-02 вскрыт. Объект П-03 активен. Фиксация начата».

— Она пишет протокол, — тихо сказал Кирилл. — Прямо сейчас. Пока мы здесь.

— Значит, Кремер был прав, — ответила Кира. — Открывайте сейф.

Кирилл взялся за поворотный диск. Тот был холодным до ожога, но он всё равно крутил его, сверяясь с комбинацией, которую нашёл на полях схемы Кремера: три цифры, дата исчезновения Селиванова. Замок щёлкнул, и тяжёлая дверца подалась.

Внутри сейфа лежала одна-единственная вещь: магнитофонная катушка в пластиковом футляре. Старая, ещё советская, с этикеткой «Запись № 17. Селиванов Г. П. — описание объекта П-02».

Рядом с катушкой лежал диктофон — такой же старый, с кнопкой воспроизведения, которая была заклеена полоской пожелтевшего скотча.

— Филин говорил, что запись хранится в архиве Бюро, — сказал Кирилл. — Но это — оригинал. Тот, что в архиве, — копия. А это — то, что Кремер спрятал.

— Почему он не уничтожил её? — спросила Кира.

— Потому что её нельзя уничтожить. Филин сказал: описание нельзя уничтожить, можно только спрятать. Если уничтожить, оно вернётся к объекту. А если спрятать и забыть — оно будет лежать здесь вечно.

Он взял диктофон, поставил на пол и снял скотч с кнопки. Кира села рядом с ним, скрестив ноги. Третья папка лежала между ними и продолжала излучать тепло, от которого в лаборатории начало расползаться влажное пятно. Кирилл нажал кнопку.

Сначала из динамика донёсся только шорох — долгий, монотонный, как шум моря в раковине. Потом сквозь шорох прорезался голос. Он был глухим, с хрипотцой, как у человека, который долго молчал и отвык говорить.

«Четырнадцатое марта тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Ответственный Селиванов. Я нахожусь в лаборатории семь. Объект П-02 передо мной. Я предпринимаю попытку описания. Предупреждения мне известны. Я действую добровольно».

Пауза. Шорох усилился, потом стих. Голос продолжал — теперь медленнее, с паузами между фразами, словно Селиванов подбирал слова с огромным трудом:

«Объект представляет собой... нет, не так. Объект не представляет собой ничего. Он не имеет формы. Не имеет цвета. Не имеет массы. Но он занимает пространство. Я могу коснуться его, но не могу сказать, чего именно я касаюсь.

Это похоже на воздух, который приобрёл... плотность? Нет. Воздух не бывает таким. Это как... как тишина, которая стала твёрдой. Я знаю, это звучит бессмысленно. Но я пытаюсь быть точным. Я считаю, что объект является сгустком информационного поля, которое реагирует на вербальные стимулы. То есть — на слова. Когда я говорю с ним, он отвечает.

Не звуком. Он отвечает... вопросами. Он задаёт мне вопросы, которые я сам себе никогда не задавал. Откуда я знаю, что я — это я? Почему я боюсь темноты? Что я чувствовал, когда умерла моя мать? Он не спрашивает это вслух.

Он вкладывает эти вопросы мне в голову, и я не могу не отвечать. Я пытался молчать — не получается. Ответы приходят сами. Я думаю, что объект — это нечто вроде зеркала. Но зеркала, которое отражает не внешность, а... содержание. Память. Речь. Страхи. Он вынимает их из меня и показывает мне же. Я назвал его Собеседником. Это имя подходит. Оно говорит со мной моим же голосом. Я знаю, что это опасно. Но я не могу остановиться. Мне кажется, если я опишу его полностью, я пойму, что он такое. И тогда я смогу...»

Запись оборвалась. Шорох сменился тишиной, такой глубокой, что Кирилл услышал биение собственного сердца. Потом из динамика раздался другой голос — молодой, быстрый, испуганный:

«Это Кремер. Я прослушал запись Селиванова до конца. Я понял, что он пытался сделать. Он не просто описывал объект — он пытался с ним договориться. Дать ему имя, чтобы ограничить его. Но объект не ограничивается именем. Он использует имя как точку входа. Когда Селиванов назвал его Собеседником, объект стал Собеседником. И начал говорить.

А когда он начал говорить, он вынул из Селиванова всю его жизнь. Всю. До дна. Я прослушал запись дальше — там ещё два часа, но я не могу заставить себя их переписать. Селиванов рассказывает объекту всё. Про жену, про сына, про то, как он в детстве утопил котёнка, про то, как он украл деньги у сослуживца, про всё. Он не может остановиться. И объект слушает. Не перебивает. Просто слушает.

А потом... потом Селиванов замолкает. И на записи тишина. Двадцать минут тишины. Потом голос — но это не Селиванов. Это что-то, что говорит его голосом. Оно говорит: “Спасибо. Я запомнил. Теперь я — это ты. А ты — пустота”. И всё. Конец записи. Селиванов после этого прожил ещё неделю, но он уже не был Селивановым. Я не знаю, кем он был. Я не хочу знать. Я прячу эту катушку здесь. Тот, кто её найдёт, — не слушай дальше. Не повторяй его ошибок. Не называй объект. Не описывай его. Просто храни перечень и не лезь вглубь. Глубже — только они».

Запись закончилась. Диктофон щёлкнул, и катушка остановилась. Кирилл выключил его и посмотрел на Киру. Она сидела бледная, сжав губы, и в её разных глазах отражался свет фонаря.

— Он сказал «глубже — только они», — повторил Кирилл. — Кто «они»?

— Объекты, — ответила Кира. — Все восемнадцать. Кремер понял то, что мы только начинаем понимать. Перечень — это не список. Это лестница. Каждая ступень ведёт вниз. И где-то в самом низу — то, что связывает их всех. То, ради чего Перечень был создан. Или то, что создало сам Перечень.

Кирилл взял третью папку и открыл её. На листе, поверх предыдущей записи, теперь значилось новое сообщение — его собственным почерком, но написанное только что, без его участия: «Прослушана запись Селиванова. Контакт с П-02 углублён. П-01 активен. П-03 зафиксировала событие. Примечание: П-02 более не изъят из описания. Описание восстановлено в присутствии ответственного. Объект переходит в фазу слияния с П-01».

— Слияние, — прочитал Кирилл вслух. — Кремер предупреждал. Если описание будет найдено, обе позиции перейдут в фазу слияния. И оно начнётся прямо сейчас.

Кира встала и отряхнула колени.

— Тогда нам нужно уходить отсюда. Немедленно. Если слияние начнётся здесь, мы окажемся между двумя активными объектами.

Кирилл не спорил. Он сунул катушку с записью в рюкзак, взял третью папку — она всё ещё была тёплой, но уже не обжигала, — и они быстро вышли из лаборатории. Коридор, по которому они пришли, теперь выглядел иначе. Из провала слева больше не капала вода, но оттуда поднимался свет — ровный, зеленоватый, как от гнилушек, и вместе с ним поднимался шёпот. Множество голосов, очень тихих, но отчётливых, которые говорили одновременно и вразнобой, и единственное слово, которое Кирилл мог разобрать, было его собственное имя.

— Быстрее, — сказала Кира, схватив его за рукав.

Они почти бежали по коридору, но чем ближе был выход, тем плотнее становился шёпот, и тем ярче разгорался свет из провала. На последних ступенях Кирилл споткнулся и упал на одно колено. Рюкзак съехал с плеча, катушка выкатилась на пол, и когда он потянулся за ней, то увидел, что из провала поднимается дым — холодный, густой, с тем самым сладковатым запахом, который он впервые почувствовал в папке. Дым окутал его ноги, пополз вверх, и в дыму обозначилась фигура. Не человек. Не тень. Что-то, состоящее из множества голосов, и все они говорили одновременно. И говорили они голосом Кирилла.

— Не останавливайся, — прохрипела Кира, рванув его за воротник.

Кирилл схватил катушку и бросился к выходу. Они выскочили на ледяной воздух и, не оборачиваясь, побежали к забору. Дым вырвался из подвала вслед за ними, поднялся в воздух, смешался с ледяным дождём и опал серыми хлопьями, которые таяли, не долетая до земли. Когда они наконец остановились у станции, запыхавшиеся и мокрые, Кирилл обернулся.

Здание старого НИИ стояло тёмным силуэтом, но в одном из окон на первом этаже горел свет. Тот самый зеленоватый свет, который они видели в подвале. И в окне стоял человек. Он стоял неподвижно и смотрел в их сторону. Кирилл не мог разглядеть лица, но знал — знал с пугающей уверенностью, — что у этого человека лицо Селиванова.

В электричке Кира открыла свою папку — ту, что вела седьмую позицию, — и долго смотрела на страницу. Потом подняла глаза на Кирилла.

— У меня изменился статус, — сказала она. — Раньше было: «числится за отсутствующим». Теперь: «отсутствующий обнаружен. Начат поиск ответственного».

— Кто отсутствующий? — спросил Кирилл.

— Келлер. Иван Келлер. Тот, о ком говорил Филин. Но теперь там приписка. Мелко. «Ответственный за П-01 и П-02 является ключом к поиску». Это вы. Вы — ключ.

Кирилл откинулся на сиденье и закрыл глаза. Ему нужно было переварить всё, что случилось. Описание второй позиции восстановлено. Слияние началось. Первый объект — его собственный — больше не ждёт. Второй объект — собеседник, зеркало, которое говорит его голосом, — больше не заперт. Третья позиция пишет протокол всего происходящего. А где-то на горизонте маячит четвёртая, которая, как он помнил из записей Антонова, называется «вещь, требующая свидетеля». И если верить схеме, она активируется следующей.

Он открыл глаза и посмотрел на своё отражение в тёмном окне вагона. Отражение смотрело на него, и в его глазах Кирилл увидел что-то, чего там раньше не было. Не страх. Не решимость. Что-то третье, чему он ещё не подобрал названия. И он не был уверен, хочет ли его подбирать.

Глава 4. Вещь четвёртая — требует свидетеля

Кирилл не поехал домой. Электричка пришла на вокзал в половине второго ночи, и когда они с Кирой вышли на платформу, он вдруг понял, что возвращаться в квартиру, где в ванной кто-то листает страницы, а воздух пахнет аптекой, ему не хочется. Кира, словно прочитав его мысли, сказала: «У меня есть место. Недалеко. Там нас не найдут». Он не спросил, кто именно не найдёт, — ответ был очевиден.

Местом оказалась старая коммуналка на Таганке, в доме с лепниной и треснувшим фасадом. Кира открыла дверь ключом, который достала из-под половика, и провела его в небольшую комнату с высоким потолком и окном, выходящим в колодец двора. В комнате стоял диван, стол, заваленный бумагами, и несколько стеллажей с папками. Пахло кофе, пылью и всё тем же сладковатым запахом, который Кирилл теперь чувствовал повсюду, — но здесь он был слабее, почти неощутимым, словно место было защищено.

— Это моя рабочая квартира, — сказала Кира, снимая пальто. — Здесь я веду записи. Бюро не знает о ней. Куратор тем более. Можете лечь на диване. Я всё равно не сплю по ночам.

Кирилл не стал спорить. Он снял ботинки, лёг, не раздеваясь, и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, как проваливаются в яму, которую не заметил под снегом.

Разбудил его свет. Яркий, бьющий в глаза, хотя окно выходило во двор и солнце туда не попадало. Он сел на диване и увидел, что свет исходит от третьей папки — той, что «существует только в перечне». Она лежала на столе, раскрытая, и от неё поднималось ровное, зеленоватое свечение, как от лампы дневного света. Кира уже сидела за столом и смотрела на лист.

— Что-то новое? — спросил Кирилл, вставая.

— Четвёртая позиция, — ответила Кира, не отрывая взгляда. — Третья папка зафиксировала её активацию. Вот, читайте.

Она развернула папку к нему. На листе, поверх предыдущих записей, теперь значилось: «Объект П-04 — требует свидетеля. Статус: активирован в результате слияния П-01 и П-02. Требование: свидетель должен явиться добровольно. Время на принятие решения: 24 часа. При отказе свидетеля объект переходит в принудительную фазу. Принудительная фаза необратима. Ответственный: Сомов К. А. Рекомендация: найти свидетеля».

— Какого свидетеля? — спросил Кирилл. — Я должен кого-то привести?

— Не кого-то, — сказала Кира. — Себя. Четвёртая позиция требует свидетеля, но не для себя. Для вас. Вернее, для того, что происходит с вами. Посмотрите на формулировку: «свидетель должен явиться добровольно». Это значит, что кто-то должен увидеть то, во что превращаются П-01 и П-02 после слияния. И этот кто-то — не вы. Вы уже ответственный. Вам нужен кто-то другой. Кто-то, кто ещё не втянут в Перечень.

Кирилл потёр лицо ладонями. Он чувствовал, как внутри нарастает глухое раздражение — не на Киру, не на ситуацию, а на сам Перечень, который раз за разом подкидывал новые условия, не объясняя правил.

— У меня нет никого, кто мог бы стать свидетелем. Все, кого я знаю, либо в Бюро, либо исчезли. Вы — ответственная за седьмую позицию. Куратор — за восьмую. Филин вообще на пенсии. Кого мне привести?

Кира отодвинула папку и посмотрела на него своим странным, разнофокусным взглядом.

— Есть один человек. Он не работает в Бюро. Он вообще не имеет отношения к Перечню. Но он знает о его существовании. Он — бывший следователь, который вёл дело об исчезновении Антонова. Его зовут Доронин. Глеб Доронин. Десять лет назад он пытался понять, куда пропали сотрудники Бюро. Он докопался до Перечня, но ему закрыли доступ. Уволили из органов. С тех пор он живёт в области и ни с кем не общается. Но если кто-то и согласится стать свидетелем, то это он. Потому что он до сих пор хочет узнать правду.

— Вы уверены, что он согласится? — спросил Кирилл.

— Нет. Но у вас есть сутки. Если не найдёте свидетеля, объект перейдёт в принудительную фазу. А что такое принудительная фаза, я не знаю. И не хочу знать.

Кирилл встал и подошёл к окну. Двор-колодец был темен и пуст, и только в одном из окон горел свет — тусклый, жёлтый, как свеча. Где-то за стеной гудел лифт. Он думал. Доронин. Бывший следователь. Человек, который уже однажды столкнулся с Перечнем и уцелел. Если он согласится, четвёртая позиция получит свидетеля, и слияние, возможно, станет контролируемым. Если откажется — случится то, о чём предупреждала папка.

— Как его найти? — спросил он.

Кира выдвинула ящик стола, порылась в бумагах и достала визитную карточку, пожелтевшую по краям.

— Вот. Адрес в Домодедове. Это старый контакт. Я никогда ему не звонила, но Филин сказал, что он ещё жив. Поезжайте. А я останусь здесь и попробую узнать больше про слияние. У Филина должны быть записи — я ему позвоню.

Кирилл взял визитку. На ней значилось: «Доронин Глеб Витальевич, старший следователь по особо важным делам», и адрес в посёлке Востряково. Он сунул визитку в карман и направился к двери.

— Кирилл, — окликнула его Кира. — Когда будете у него, не говорите лишнего. Он десять лет ждал, чтобы кто-то подтвердил то, что он тогда нарыл. Если вы дадите ему слишком много сразу, он может не справиться.