Стальное братство. Огонь над Вязьмой

Денис Громов

Стальное братство. Огонь над Вязьмой

Глава 1

Глава 1. Вязьма

Я пришёл в себя от холода.

Не от боли — её не было совсем, что само по себе было странно. Когда человек лежит на мёрзлой земле в октябре, что—то обязательно должно болеть. Ныть, тянуть, жечь — что угодно. Но тело молчало. Только холод — плотный, сырой, лежащий на мне как живое существо. Под лопаткой был камень или корень — что-то угловатое, твёрдое. Я не чувствовал его раньше. Теперь почувствовал — и это значило, что прихожу в себя.

Я открыл глаза и увидел небо.

Серое. Не утреннее и не вечернее — просто серое, равномерно затянутое, без единого просвета. Такое небо бывает только в октябре в средней полосе — не злое, не красивое, просто никакое. Оно висело надо мной с полным безразличием, как потолок. Я лежал и слушал — и постепенно, сквозь шелест ветра в голых ветках, начал различать другой звук. Низкий, непрерывный гул. Я лежал и слушал его, и в какой—то момент понял — артиллерия. Не отдельные выстрелы, а именно этот слитный гул, когда орудий так много, что они превращаются в один звук. Далеко. Километров десять, может пятнадцать.

Подниматься не хотелось. Тело было тяжёлым — не больным, просто тяжёлым, как бывает после очень глубокого сна. Но я всё—таки заставил себя сесть — медленно, опираясь на руки. Голова поплыла на секунду — мир качнулся, берёзы вокруг съехали куда-то вбок, потом вернулись. Я сидел и ждал пока выровняется.

Лес был осенний, почти голый. Редкие берёзы стояли вокруг как серые свечки — тонкие, молчаливые. Листья лежали под мной толстым мокрым слоем — жёлтые, коричневые, кое—где чёрные от сырости и гнили. Пахло этой гнилью, прелой землёй, и ещё чем-то горелым — едва уловимым запахом гари, который шёл откуда-то с ветром.

Я попробовал вспомнить, как здесь оказался — ничего.

Не провал в памяти — когда чувствуешь что что—то было и пытаешься нащупать край. Там была просто пустота. Белая, чистая, ровная — как лист бумаги, с которого всё стёрли мокрой тряпкой. Я знал, что умею ходить и говорить и думать. Знал, что сейчас осень и что-то происходит — война, это слово стояло в голове отдельно и твёрдо, как гвоздь. Всё остальное — кто я такой, где был вчера, есть ли у меня семья — этого не было.

Я осмотрел себя. На мне была военная форма — судя по всему - советская, зелёная и с петлицами. Пагоны — капитанские. Сапоги целые, портянки намотаны правильно, руки не обморожены. Это означало, что лежу здесь часа два, не больше.

В левом кармане гимнастёрки что—то было — твёрдое и прямоугольное. Достал. Какая-то сложенная бумага. Развернул.

Военный билет. Маленькая фотография смотрела на меня с прямоугольного листа — незнакомое лицо. Немолодое, лет двадцати восьми, может тридцати. Родин Алексей Тимофеевич. Двадцать восемь лет. Малые Ключи, Орловская область. Инженер—конструктор. Призван в тридцать девятом.

Тридцать девятый...

Я сложил билет и спрятал обратно. Попробовал встать — получилось со второй попытки. Я стоял в осеннем лесу и слушал артиллерию и думал о том, что нужно определить направление. Солнца видно не было, но небо было чуть светлее с одной стороны. Я прикинул по светлому пятну. Восток — там. И оттуда — гул. Значит, наши где—то на востоке, немцы давят с запада.

И тут что—то произошло в голове.

Слово появилось само по себе, без усилий — «Вязьма». Просто возникло, чёткое и холодное. И следом — другие слова, цифры, названия, факты. Вяземский котёл. Октябрь сорок первого. Пять советских армий в окружении. Сотни тысяч людей в кольце. Немцы закрыли его быстро, страшно быстро. Большинство не выйдет.

Я знал это. Знал так же твёрдо и подробно, как знают таблицу умножения — без воспоминания о том, где и когда учил. Просто знал. Как будто эти факты были вшиты в меня отдельно от всего остального, отдельно от личной памяти, которой не было.

Постоял с этим знанием. Пытался понять что с ним делать. Потом решил — сейчас не время. Сейчас нужно идти.

Я пошёл на восток.

Лес был тихий — неприятно тихий, как бывает в местах, откуда ушла жизнь. Птиц почти не было. Один раз, далеко, крикнула какая-то птица — резко, испуганно — и замолчала. Листья лежали под ногами мокрым ковром, скользким и тихим.

Я шёл и пытался думать связно, потому что мысли были странные, разрозненные. С одной стороны — эта белая пустота там, где должна быть личная память. С другой — поток фактов и знаний, который приходил когда был нужен. Я думал об окружении под Вязьмой — и знал цифры, знал примерные позиции немецких дивизий, знал что произошло и что произойдёт. Карта в голове — не нарисованная, а вживлённая.

Откуда это?

Чем больше думал об этом, тем меньше понимал. Потом решил — думать об этом сейчас бессмысленно. Сначала нужно выжить. Потом можно будет философствовать.

Я шёл, наверное, часа два. Солнце не появилось. Артиллерия то гудела сильнее, то затихала — как дыхание.

При этом я был так увлечен тем, что со мной произошло, что чуть было не пропустил человека.

Я спустился в низину между двумя берёзовыми рядами — там было темнее и листья лежали темным влажным ковром. Он лежал под берёзой, на боку, поджав колени к груди, как ребёнок во сне. Если бы не пар изо рта — мелкий, частый — я мог бы принять его за мёртвого и пройти мимо.

Я остановился в трёх шагах. Живой. Определённо живой!

Я подошёл и присел рядом. На нём была красноармейская форма — без шапки, голова обмотана тряпкой, старой, бурой от засохшей крови. На вид лет двадцать, может чуть больше. Молодое лицо, заострившееся от голода или усталости.

— Эй, — позвал я незнакомца. — Слышишь меня?

Ничего.

— Просыпайся. — Я потряс его за плечо — осторожно, не рывком. — Свои.

Он открыл глаза не сразу. Сначала веки дрогнули, потом открылись — мутные глаза, долго не понимающие. Потом, медленно, взгляд стал осмысленным.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — ответил он, смотря на меня растерянным взглядом. — Живой, только...

— Нога?

— Нога. — Он поморщился.— Вчера вечером упал здесь. Думал — посижу минуту. А потом не смог встать.

Я посмотрел на ногу. Левое бедро — штанина разрезана, рана перетянута тряпкой. Кровь засохла коричневым. Работа грубая, быстрая, но сделана — значит, когда перевязывал, силы ещё были. Я аккуратно потрогал края повязки.

— Осколок?

— Осколок. Вошёл и вышел. Но нога будто чужая стала.

— Как зовут?

— Дёмин. — Он сглотнул. — Алексей Дёмин, рядовой.

— Родин, — сказал я. — Капитан. Встать сможешь, если помогу?

Он попробовал — сначала самостоятельно. Приподнялся на локте, попытался сесть, опираясь на здоровую ногу. Лицо скривилось — не от слабости, от боли, это было видно. Но он всё-таки сел. Сам. Я помог ему только когда он потянулся вставать — подхватил под руку, придержал.

Дёмин встал и несколько секунд просто стоял — держась за берёзу, осторожно распределяя вес. Больная нога держала, но плохо.

— Идти надо, — произнес я и осмотрелся по сторонам — Здесь оставаться нельзя.

— Я понимаю, — ответил паренек. — Только медленно буду.

— Медленно — нормально. Главное — идти.

Я тяжело вздохнул. Есть ли там наши? Есть ли вообще куда идти? Три недели в окружении — это много времени, чтобы перестать быть уверенным в чём-либо.

Воспоминания нахлынули неожиданно.

— Есть коридор к северу, — произнес я, вспоминая всплывающие образы из памяти.

— Вы точно знаете?

— Точно.

Он помолчал секунду. Потом кивнул — медленно, как человек, который решил поверить не потому что доказательства убедили, а от безысходности.

— Тогда идём, — произнес Дёмин и из его груди вырвался тяжелый вздох.

И мы пошли.

Дёмин держался хорошо — жердь, которую мы ему отыскали, делала своё дело, нога слушалась, когда мы шли по ровной местности. На подъёмах он чуть отставал, и я замедлял шаг не показывая этого.

Демин заговорил первым.

— Я сам пришёл, — сказал он. — В военкомат. Не ждал повестки.

Я не ответил — просто слушал.

— Я из деревни под Воронежем, — продолжал он. — Военкомат в районном центре, двадцать километров. Я встал утром второго июля и пошёл. Пешком. Двадцать километров — это я умею.

— Почему второго?

— Первого я не мог. — Он говорил ровно, но в голосе была какая-то тяжесть, как у человека который рассказывает об этом впервые. — Стоял у ворот нашего двора и не мог уйти. Мать была в огороде — я слышал как она там возится, что-то говорит курам. Она всегда курам разговаривала, как с людьми. — Он помолчал. — Я стоял и слушал. И не мог уйти.

— А второго?

— Второго она уже знала что я уйду, — сказал Дёмин. — Я ей сказал с вечера. Она ничего не ответила. Утром встала раньше меня, собрала мешок. Там хлеб был, сало, лук, носки шерстяные которые она прошлой зимой вязала — про запас, не для чего-то конкретного, просто вязала. Поставила мешок у двери. И ушла в огород.

— Не провожала?

— Нет. — Пауза — короткая, но весомая. — Она так устроена. Если провожать — плакать бы начала. А делать этого она не хотела при мне. Поэтому в огород.

Мы шли. Лес был тихим — только наши шаги и редкий ветер в ветках.

— В военкомате я простоял два часа у двери, — произнес Демин. — Снаружи. Люди входили — я смотрел на них и не входил. Потом один мужик подошёл — немолодой, с усами, — посмотрел на меня и говорит: ты чего стоишь, парень? Я говорю — вхожу сейчас. Он говорит — ну так и входи. Я говорю — да, вхожу.

— И вошли?

— Вошёл. Потому что стыдно стало перед мужиком с усами. Глупо, но так.

— Не глупо, — ответил я.

— Может и нет. Главное что вошёл.

Мы шли ещё немного молча. Потом он сказал — тихо, почти про себя:

— Я потом думал — надо было дождаться повестки. Зачем самому идти? А потом перестал думать об этом, потому что какая разница. Всё равно пришли бы.

Я ничего ему не сказал. Иногда достаточно просто слушать и не подводить итог. Он сам всё знал. Просто нёс это в себе и захотел вынуть и показать.

Дёмин больше ничего не сказал про военкомат и про мать и про носки. Но что-то в том как он шёл изменилось — будто бы его походка стала легче.

Я шёл рядом и думал о том что не знаю своей истории. Ни военкомата, ни матери, ни двадцати километров пешком. Пустота там где должно быть — это всё.

Но Дёмин шёл рядом — и это была уже какая-то история. Маленькая, сегодняшняя.

Деревня появилась в сумерках — и я сначала принял её за обугленные пни. Три дома. Два сгорели — остались только кирпичные трубы, торчащие из золы как надгробные столбики. Третий стоял — покосившийся, с чёрными провалами выбитых окон, с крыльцом на одной петле, которое скрипело от ветра.

Я обошёл дом трижды, прежде чем войти. Следы во дворе были — но старые, недельные минимум, успевшие размокнуть и подмёрзнуть. В окна заглянул — темно, тихо. Только тогда поднялся на крыльцо и открыл дверь.

Внутри пахло дымом, сыростью и тем особым жилым запахом, который остаётся в домах ещё долго после того, как хозяева ушли. Как будто стены хранят людей, которых больше нет. Печь была холодной. На столе стояла кружка, пустая. В углу висела маленькая икона — кто-то не взял с собой или забыл впопыхах.

Я открыл подпол — там было темно и пахло землёй и картошкой, но картошки не было. Видимо, взяли. Пошарил по полкам за печью — нашёл мешочек с мукой, наполовину полный, и горсть картошин, закатившихся в угол. Твёрдые, холодные, но не гнилые. Под лавкой стоял котелок — помятый, но целый. В сенях — бочка с водой, замёрзшая сверху тонким льдом.

— Садись, — сказал я Дёмину. — Снимай повязку.

Он сел на лавку с видимым облегчением. Начал разматывать тряпку сам — осторожно, медленно. Я нашёл в сенях чистую холстину, разорвал на полосы. Подошёл, посмотрел на рану.

Нехорошо. Края красные, набухшие.

— Больно? — спросил я.

— Терпимо. — Дёмин смотрел в сторону, стиснув зубы — храбрился. — Главное, что ходить можно.

— Завтра найдём медика, — произнес я. — Нога требует нормальной обработки.

— А завтра точно найдём?

Я посмотрел своего собеседника. Он спрашивал серьёзно — не скептически, просто хотел знать. В его глазах был тот страх, которым смотрят сквозь усталость — приглушённый, затаившийся.

— Завтра найдём, — ответил я.

Он выдохнул — едва заметно, и с облегчением

Я растопил печь. Дрова нашлись в сенях — немного, но достаточно, сухие. Огонь занялся быстро, затрещал, зашевелился — и сразу как-то иначе стало в комнате. Не теплее ещё, но сам звук огня, живой и непрерывный, создавал ощущение защиты.

Я поставил котелок с водой и картошкой.

Пока она варилась — молчали. Потом Дёмин спросил:

— Вы откуда, товарищ капитан? Ну, до всего этого.

— Малые Ключи, — сказал я. — Орловская область.

— Деревня? — удивился он.

— Деревня.

— Я думал — городской. Вы так говорите...

— Как?

— Не знаю, — сказал он честно. — По-другому.

— Я хотел после службы в Крым съездить, — сказал он немного погодя. — Море посмотреть. Говорят, там совсем другое — тёплое, солёное, и воздух пахнет не так как у нас.

— Говорят, — сказал я.

— Вы были в Крыму?

Я подумал секунду.

— Не помню, — сказал я.

— Не помните? — Дёмин удивился, но не стал спрашивать дальше. Что-то в моём тоне, наверное, остановило.

— Вот закончится война и побываешь везде, — произнес я, сам удивляясь сказанному, так как не хотел этого говорить.

— Правда? — спросил он и улыбнулся — криво, через усталость, через боль в ноге. Его молодое лицо сразу стало другим, почти мальчишеским.

— Правда, — ответил я и по-доброму улыбнулся пареньку в ответ.

А тем временем картошка сварилась — пресная, без соли. Но главное, что горячая. Горячая еда в холоде — это отдельное ощущение, которое трудно объяснить тому, кто не голодал и не мёрз одновременно. Мы ели молча, и молчание это было хорошим — не тягостным, а просто тихим.

За окном стемнело окончательно. Артиллерия затихла — так бывает ночью, как будто война берёт паузу. В тишине был слышен только огонь в печи и дыхание Дёмина — ровное, глубокое. Он уснул прямо на лавке, привалившись к стене, с ложкой в опущенной руке. Молодые умеют так — засыпать мгновенно, как выключаются.

Я не спал.

Сидел у печи и смотрел на огонь. Думал о том, кто я такой. Не в смысле имени и звания. В другом смысле. Родин Алексей Тимофеевич, двадцать восемь лет, Малые Ключи. Это была оболочка. А внутри оболочки — пустота там, где должна быть жизнь, и вместо неё — этот странный поток знаний, который приходит когда нужен. Карта в голове. Цифры. Даты. Позиции немецких дивизий. Всё это было — чётко, подробно. А где я родился, как звали мать, был ли женат — этого не было.

Я пытался нащупать хоть что-то личное. Сидел и специально думал — семья. Никакого отклика. Друзья. Тишина. Малые Ключи — улица, дом, запах. Ничего. Только название, пустое как этикетка без содержимого.

Это было странно. Должно было бы болеть — потеря памяти, потеря себя. Но я сидел у печи и думал об этом почти спокойно. Как будто та часть меня, которая должна была паниковать, тоже куда-то делась.

Осталось только — сейчас. Этот дом, этот огонь, этот спящий парень с раной на ноге. И завтра — дорога, коридор к северу, выход из котла.

Этого было достаточно. Пока — достаточно.

Я лёг на лавку, подложил под голову пустой вещмешок, найденный в сенях. Закрыл глаза и слушал как догорают дрова.

Уснул.

Ночью нас стало четверо.

Я проснулся от стука — осторожного, трёхкратного. Лежал секунду не двигаясь, слушал. За окном темно, в печи угли едва светятся. Дёмин спал.

Снова стук — такой же тихий, деликатный, как будто человек за дверью хотел дать знать о себе и боялся одновременно.

Я встал бесшумно — насколько позволяли рассохшиеся половицы и подошёл к двери.

— Кто? — сказал я тихо.

— Свои, — ответил голос с той стороны. Немолодой, хриплый, основательный — как будто человек этот говорил редко, берёг слова. — Красноармейцы. Нас двое.

— Оружие есть?

— Есть.

— Положите на крыльцо и отойдите на три шага.

Пауза — короткая. Потом звук металла о дерево.

Я открыл дверь.

На крыльце лежала винтовка. За крыльцом стояли двое — в трех шагах, как и просил. Один высокий, немолодой, с густыми тёмными усами и блестящей лысиной, с пистолетом на поясе и таким лицом, словно он давно уже разучился удивляться чему-либо.

Оба смотрели на меня — настороженно, оценивающе.

— Заходите, — произнес я. — И оружие возьмите, - кивнул им на винтовку.

Они зашли. Высокий огляделся сразу — быстро, профессионально. Увидел спящего Дёмина. Увидел котелок. Увидел меня.

— Старший здесь вы? — спросил он.

— Я. Капитан Родин.

Он кивнул — коротко.

— Ковальчук. Михаил Михеевич. Механик-водитель. — Кивнул в сторону молодого. — Это Петров. Связной, восемнадцать лет.

Петров не улыбнулся. Смотрел на меня всё с тем же выражением — не враждебным, просто закрытым. Как человек, который слишком много видел за короткое время и ещё не решил, как к этому относиться.

— Садитесь, — сказал я. — Картошка осталась, разогрею.

Ковальчук сел на лавку напротив печи — основательно, как садится человек, привыкший к тому что сидеть придётся долго. Снял шапку, положил на колено. Петров пристроился в углу — поел быстро, молча, и почти сразу начал клевать носом. Молодые так умеют.

Ковальчук ел медленно. Сначала он смотрел на огонь, а потом перевел взгляд на меня.

— Что делаем завтра? — спросил он.

— Идём на север. Есть коридор — там немцы стоят жиже. Если не нарвёмся на патруль — выйдем.

— Откуда знаете про коридор?

— Знаю, — сказал я. — Объяснить не смогу, но знаю.

Ковальчук смотрел на меня ещё секунду. Потом — и в этом было что-то очень характерное для него — просто кивнул и отвернулся к огню. Без дальнейших вопросов — Принял как данность.

— Ладно, — произнес он.

Это было его любимое слово, судя по всему.

— Сколько идти?

— Дня три-четыре. Зависит от того как пойдём.

Ковальчук кивнул — снова это его короткое «принято». Помолчал. Потом сказал:

— Я под Минском был, в июне. Тоже выходили.

— Вышли?

— Вышел. — Пауза. — Не все.

Больше он ничего не сказал. Я не стал спрашивать. Некоторые вещи не требуют продолжения.

Петров уже спал в углу — сполз по стене и сидел теперь с опущенной головой, дыхание ровное, глубокое. Молодые умеют так — засыпать где угодно, в любом положении, как будто сон для них не роскошь, а просто переключатель.

Ковальчук посмотрел на него.

— Восемнадцать лет, — сказал он. Не с жалостью — просто констатировал.

— Ничего, — сказал я.

— Ничего, — согласился Ковальчук. — Я в восемнадцать на гражданской был. Тоже ничего.

Он улёгся на лавку — прямо, как ложатся люди привыкшие спать в неудобных местах, без возни и устройства, просто лёг и вытянулся.

Через минуту он уже сопел.

Я снова остался один у печи.

Угли догорали — медленно, равномерно, светлея по краям и темнея в середине. Я смотрел на них и думал — или пытался думать, потому что мысли шли как-то вязко, кругами. Всё возвращалось к одному: кто я такой.

Не в смысле имени. Имя было в кармане, в военном билете — Родин Алексей Тимофеевич, двадцать восемь лет, Малые Ключи. Это я знал. Но имя — это просто слово. За ним должно быть что-то. Лицо матери. Запах дома. Первое воспоминание — любое, самое простое. Как пахнет хлеб из печи, какой забор у соседа, как называется речка за огородом.

Ничего.

Я закрыл глаза и попробовал специально — сосредоточился на слове «Малые Ключи» и ждал. Иногда бывает так, что память идёт не напрямую, а через запах или звук, через что-то боковое. Я ждал — пять минут, наверное. Тишина. Белая, чистая, ровная.

Зато когда я думал о котле — о том где мы сейчас, о немецких позициях, о коридоре к северу — всё было чётким. Карта разворачивалась сама, без усилий. Я знал какая дивизия стоит к западу и сколько примерно километров до неё. Знал что коридор у деревни Холмы продержится ещё три-четыре дня — потом немцы его закроют. Знал что нам нужно быть там послезавтра, не позже.

Откуда это знание — я не понимал. Оно было во мне, но я его не помнил. Не помнил как запоминал, не помнил где читал или слышал. Просто — было.

Я открыл глаза. Угли почти погасли — один красный кружок в центре, остальное серая зола. В комнате стало холоднее. Дёмин во сне что-то пробормотал — неразборчиво, потом замолчал.

Я подумал о нём. О том как он стоял у ворот военкомата и не мог войти. О мужике с усами. О матери в огороде — она ушла в огород чтобы не плакать при нём, и я думал — она всё равно плакала потом. Когда он уже шёл по дороге и не видел. Плакала над курами или над грядками, тихо, чтобы никто не услышал.

Это я знал — не из памяти, просто знал. Так бывает с матерями.

За окном ветер. Артиллерия молчала — совсем, ни звука. Ночью война иногда замолкает, как будто и та и другая сторона договорились на несколько часов. Это обманчивая тишина — она ничего не значит, завтра всё вернётся. Но в ней можно поспать.

Я лёг на вторую лавку, подложил под голову вещмешок. Закрыл глаза.

Лежал и слушал дыхание троих спящих — Дёмина, Ковальчука, Петрова. Три человека. Сегодня утром я был один в лесу и не знал кто я такой. Теперь нас четверо и завтра нужно идти на север.

Этого пока достаточно.

Конец главы.