Девушка, способная на убийство

Чарли тоже мечтал пройтись по маленькой тропке, ведущей вглубь её отлично охраняемой души. Иногда ему даже удавалось на неё ступить, но Софи тут же обрушивала землю под его ногами, и он летел в пропасть.

Если Софи ненароком касалась его пальцев или задевала Чарли коленом, она отдёргивала руку или ногу так спешно, будто тронула слизня. Чарли до глубины души обижала эта жестокая, непонятно чем вызванная щепетильность. Сам он хотел прикасаться к Софи, и её брезгливая неприступность будила в нём злобу. Много раз он воображал, как наказывает Софи за это, как он женится на ней, чтобы её изнасиловать.

Чарли знал, что Бланш Хоккет привечает его как дежурного жениха Софи, если той не подвернётся партия удачнее. Но вот Аластар Хоккет видел в нём её друга, и только. Он не стал бы неволить дочь. А поскольку Бланш не имела над мужем власти, Чарли в их семье ловить было нечего. И всё же он продолжал уделять Софи почти всё свободное время, и её влияние на его судьбу лишь росло. Он не мог из этого вырваться. Софи и её жизнь затягивали его, как воронка. Раньше он следовал за толпой, потому что ему было всё равно. А Софи отвела ему роль, подарила движение, вдохнула жизнь в его сонный мир, где Чарли дрейфовал без руля, качаясь на волнах дрёмы.

Его жизнь подле её семьи длилась больше года, пока не произошло одно примечательное событие. Ни Софи, ни Чарли его не ждали, и оно обрушилось на них, словно небо.

Незадолго до этого Софи окончательно растворила всё и осталась стоять в растерянности на уродливо оголившейся планете.

А тогда и планета ушла у неё из-под ног.

***

Умер её отец. И не просто умер — он покончил с собой.

Дело в том, что Хоккеты были бедные. Очень бедные. Несмотря на дворянское звание, они жили во флигеле в тесной, скудно обставленной квартире из трёх комнат, почти не принимали гостей, а из прислуги держали лишь кухарку. Но даже этот уровень жизни они поддерживали с трудом. Чарли привык, что к чаю здесь подают только сушки и каменные печенья, о которые впору зубы сломать. Бланш Хоккет вертелась неустанно, она выгадывала на всём — на воде, керосине, дровах, она жёлчно бранила кухарку, если та при закупке продуктов не могла выбить скидки у лавочников. Но ещё пуще Бланш злилась на мужа, виня его в том, что он транжирит приданое дочери, выбрасывает его на какую-то блажь — на химические курсы! Изначально мать Софи отнеслась к ним даже отчасти благосклонно, не особо тая свои матримониальные планы. Но когда оказалось, что из этой академической заводи её дочь смогла выловить лишь дырявый сапог в виде Чарли, разочарованию Бланш не было предела. Всё её отвращение к тесной и нищей, безрадостной жизни теперь было связано со злосчастными курсами. Из-за курсов Софи стала такая несносная, курсы портят осанку и руки, населяют вредными мыслями ум, дарят гадостные привычки вроде курения и вдобавок жрут непомерную часть бюджета, а взамен не дают ничего.

Если Бланш тяготилась положением семьи, то её муж словно не замечал их бедности. Аластар Хоккет мог на последние деньги купить приглянувшуюся книгу, лишив еды и себя, и жену, и только дочь он никогда бы не оставил голодной.

Однажды Чарли и Софи пришли к ней домой, как обычно. Но на том обычность и кончилась: их встретила распахнутая дверь, а за ней люди, много людей. Они захватили квартиру, и казалось, что они всё это время прятались за шкафами и плинтусами, а теперь выползли дружно на божий свет, расправляя и суша противные сетчатые крылышки.

Даже Чарли в тот миг испытал ужас, а о чём подумала Софи, остаётся лишь гадать.

Очень скоро они знали все подробности.

В последние недели в банке проводилась ревизия гроссбухов, и на ней вскрылись следы неких злоупотреблений, если не сказать хуже. Злоупотребления те были ничтожны по суммам, но весьма регулярны в последние два года. Фальшивые проводки, выплаты по сомнительным договорам. И все подозрительные записи были сделаны рукой Аластара Хоккета. Пока шла ревизия, он ничего не говорил семье, но когда стало ясно, что те операции без внимания не останутся, он улизнул под каким-то предлогом из кабинета и из здания банка. Его хватились не сразу. По правде, тогда даже не было никаких обвинений, хоть вопросы уже назрели. Но Аластар Хоккет не вынес и этого. Он оставил записку под пресс-папье, где подробно сознался во всём. Не пожелал он назвать только имя сообщника, но оно и так стояло на подделанных документах. Характер и тон записки позволяли предположить худшее — как и то, что отец Софи ушёл из банка в два часа, а к семи его всё ещё не было дома.

Софи с Чарли тогда сидели на бортике ванны. Софи молча смотрела в пол, и казалось, будто она с распахнутыми глазами дремлет. Чарли гладил её по безжизненно ледяной руке, и Софи впервые её не отдёргивала.

Чужие суетливые люди толпились в доме до самой ночи, а потом разошлись. Чарли лёг на диване в гостиной, но долго не мог заснуть, слушая надрывистые грудные рыдания Бланш. Спальня Софи молчала зловеще, но Чарли знал, что Софи не спит тоже и там, за дверью, происходит какое-то мрачное таинство. Он хотел зайти туда, но боялся. Было в этом шаге что-то жуткое и неправильное, как в раскопке свежей могилы.

А на следующий день их навестил полицейский.

Чарли хорошо запомнил это утро — молочно-туманное, стылое. Грязные желтоватые стены, которые превращали большой двор в загон; пёстрые листья в лужах. В такое утро хочется надеть свитер и выпить что-то тёплое. Чарли за ночь здорово продрог, но стыдился просить вещи вероятного мертвеца.

Софи вышла из комнаты вся помятая, со вчерашней причёской, словно спала в одежде. Полицейский явился, когда они с Чарли вдвоём в безмолвии пили чай.

Аластару Хоккету для смелости нужна была природа, и он уехал за город. Его нашли на дубу у изгороди, опоясывающей поле — видимо, с неё он и спрыгнул. На это указывали покосившиеся в том месте столбики. Наверное, это была весьма и весьма нелепая сцена. Воображать её было бестактно, но Чарли потом ещё очень долго видел, как Аластар Хоккет балансирует на центральной доске, пытаясь поймать петлю, руки дрожат от волнения, а кренящийся забор превращает в посмешище трагическую кульминацию его жизни.

Отец адресовал Софи письмо. Это письмо нашли у него в кармане и вскрыли, однако в нём не было ни слова о преступлении. Поэтому полицейский смог его передать.

Весь его недолгий визит Софи дышала сипло, короткими астматическими рывками. Зато глаза у неё были сухи. Чарли даже подумал бы, что она спокойна, если бы не её дыхание.

Когда полицейский ушёл, она подбежала к печке и затолкала в топку нераспечатанное письмо.

Отшатнувшись, Софи целый миг глядела на пламя… И вдруг зарычала с тоской, взвыла, рухнула на колени. Голыми руками полезла в самый жар. Чарли бросился к ней, но она уже схватила конверт и кинула на пол, ничуть не страшась пожара. И всё же, когда она сбила огонь, от письма мало что осталось. Какие-то глупые, разрозненные слова любви, лепет слабоумного старика — «любимая, гордость, умница». А ниже — тихое, ясное «жаль», отстранённое, как последний проблеск.

Сидя на полу, Софи покачивалась и скалилась беззвучно, комкая этот клочок в обожжённых руках.

Чарли хотел обнять её, но она вскочила на ноги и, попятившись, зашипела:

— Прочь! Пошёл прочь!

Он не ходил к Хоккетам несколько дней. Чарли знал, что он как мужчина и друг должен взять на себя организацию похорон, но у него не было сил на это.

Только спустя неделю он осмелился нанести визит. Чарли собирался прикрыться тем, что ему нездоровилось, однако дома он застал одну Бланш, а та не требовала объяснений. Софи же была на кладбище.

Он нашёл её на скамеечке у могилы. На Софи было то же самое платье, что и в день их встречи, когда он преследовал её до трамвая.

— Явился!.. — сказала она с безучастной едкостью.

Он хотел соврать, но не стал и вместо этого опустился рядом.

— Думаешь, я скорблю? — вдруг спросила Софи.

Чарли смешался и ничего не ответил.

— Я больше никогда не буду любить ничтожество, — сказала она, глядя на голую мокрую землю.

Часть 2. Владельцы ножа

Сложно сказать, когда в её жизни появился Пенкрофт. Он входил в правление банка, где работал её отец. Чарли никогда не видел его в доме Хоккетов, однако на похоронах Пенкрофт присутствовал. История несчастного бухгалтера, который воровал, чтобы оплатить учёбу дочери, разлетелась по газетам, и, чтобы снизить репутационные издержки банка, правлению пришлось признать всё трагической ошибкой славного и достойного человека. В доказательство своей скорби господа организовали похороны и явились на них практически в полном составе.

Пусть Бланш не была цинична, вопрос денег сразу стал для неё первейшим. Леди Хоккет ждала, что правление выделит им с дочерью пожизненную пенсию, однако господа решили ограничиться соболезнованиями.

Много позже, когда Чарли встретился с ним лично, он понял, почему из всех кандидатов мать Софи выбрала именно Пенкрофта в жертвы. Всем своим видом тот производил впечатление рыхлой, ведомой отзывчивости. Бланш правдами и неправдами пыталась выбить из Пенкрофта деньги — и для этих целей употребляла Софи. Разумеется, без задней мысли. Просто юной сиротке отказать всё-таки посложнее, чем давно растерявшей шарм и свежесть вдове. Эти планы и имя Пенкрофта почему-то держались в тайне, и Чарли узнал про них позже, в разгар скандала.