Тайна Нижней Библиотеки

Его закрутило. Сначала медленно, как будто он падал в воронку, а затем быстрее, бешенее, и он потерял направление — где верх, где низ, где право, где лево, не имело значения, потому что белизна была везде, и она вращалась вместе с ним, или это он вращался вместе с ней. Желудок подступил к горлу, но вырвать было нечем — в этом пространстве не существовало ни еды, ни воздуха, ни даже самого желудка, только чистое, абстрактное ощущение движения. Дмитрий попытался закрыть глаза, но веки не смыкались — или смыкались, но свет всё равно проникал сквозь них, резал, слепил, оставляя перед внутренним взором пляшущие фиолетовые пятна. Он вспомнил, как в детстве кружился на карусели, пока не падал, но это было в тысячу раз хуже — там было хоть что-то, за что можно ухватиться, а здесь не было ничего. Абсолютно ничего.

Время исчезло. Дмитрий не мог сказать, сколько это продолжалось — минуту, час, день, вечность. Гул оставался неизменным, вращение не замедлялось, и он начал терять себя, растворяться в этой белизне, превращаться в точку, в ничто. Он уже перестал пытаться кричать, перестал пытаться сориентироваться — он просто плыл, закрывшись от всего, и только одна мысль пульсировала в голове: «Зачем я согласился? Зачем?» Но ответа не было, и белое пространство не желало его отпускать.

А потом вращение резко прекратилось, и Дмитрий почувствовал, что падает. Не в пустоту, а вниз, с ускорением, ветер засвистел в ушах, и гул сменился пронзительным свистом, а затем — удар. Тяжёлый, грубый, лицом вниз, рот наполнился чем-то сухим и колким, и он инстинктивно вдохнул, и песок хлынул в дыхательные пути, обжёг горло, забил ноздри. Он закашлялся, забился, перевернулся на спину, выплёвывая мелкую, шершавую массу, которая скрипела на зубах, как битое стекло. Песок был везде — на губах, на щеках, в волосах, в ушах, под веками, и Дмитрий тёр лицо ладонями, пытаясь избавиться от этой липкой сухости, но песок будто впитался в кожу.

Он открыл глаза. Над ним было небо — ослепительно синее, без единого облака, такое яркое, что больно смотреть. Солнце стояло почти в зените, и его лучи впивались в песок, заставляя поверхность пустыни искриться и дрожать от жара. Дмитрий приподнялся на локтях, огляделся. Вокруг простиралась пустыня — бескрайняя, ровная, золотисто-жёлтая, с редкими барханами, похожими на застывшие волны. Ни дерева, ни камня, ни тени. Только песок и небо, разделённые идеально ровной линией горизонта, от которой веяло безнадёжностью.

С трудом поднявшись на ноги, Дмитрий выплюнул последний комок песка и попытался отряхнуться. Одежда — его старый плащ и брюки — были забиты мелкой пылью, ботинки наполнились песком, и каждый шаг отдавался скрипом. Он снова закашлялся, чувствуя, как песок царапает горло, и тут заметил фигуру, стоящую в паре метров от него. Николай Варфоломеевич стоял совершенно прямо, как будто только что сошёл с подиума. На его костюме не было ни пылинки — ни на лацканах, ни на плечах, ни на блестящих туфлях. Одна-единственная песчинка лежала на левом плече, и он небрежно стряхнул её указательным пальцем, словно смахивая крошку со скатерти.

Дмитрий почувствовал вспышку раздражения, смешанного с облегчением. Он сделал шаг к нему, и голос его прозвучал хрипло, с присвистом:

— Где мы?!

Николай Варфоломеевич повернулся к нему, и на его лице застыло выражение спокойного любопытства. Он поднял бровь, и усы его чуть шевельнулись.

— По правде говоря, не совсем там, где планировалось, но это вовсе не беда, — ответил он ровным, размеренным тоном, будто они стояли в парке, а не в раскалённой пустыне.

Дмитрий вытер пот со лба — рукав был влажным и липким.

— А где мы должны были быть? — спросил он, стараясь не выдать панику, которая снова начала подниматься из груди.

Николай Варфоломеевич вздохнул, заложил руки за спину и посмотрел вдаль, щурясь от солнца.

— Это трудно объяснить. Мы должны быть здесь, но не здесь конкретно. Понимаешь, есть такое место — Кривдия. Оно не на картах, не в атласах, но оно есть. И мы должны были попасть прямо в его центр, в город, который там называется Перекрёсток. А попали мы… ну, — он обвёл рукой горизонт, — в его окраину. Но я знаю, как попасть в нужное нам здесь.

Дмитрий моргнул, пытаясь переварить сказанное.

— Я не понимаю… — начал он, но Николай перебил его, вытащив из внутреннего кармана жилетки небольшой предмет и протянув его вперёд.

— Это нормально, — сказал он, и в голосе его послышалась мягкая снисходительность, как у учителя, который объясняет тупому ученику азы арифметики. — Ты привыкнешь. А пока держи. Это штука полезнее, чем выглядит.

Дмитрий взял предмет. Это был игральный кубик — обычный, пластмассовый, белый с чёрными точками на каждой грани. Он повертел его в руке — лёгкий, гладкий, с едва заметными царапинами на углах. Никакой магии, никакого свечения, просто обычный кубик, какие продаются в любом ларьке с настольными играми.

— Кубик? — переспросил он, в голосе зазвенело недоверие. — Зачем мне нужен кубик?

Николай Варфоломеевич улыбнулся — той самой уголками губ, беззвучной улыбкой, от которой по спине пробежал холодок.

— Вот когда он спасёт тебе жизнь, тогда и получишь ответ на свой вопрос. А сейчас нам пора идти. Иди за мной и не теряй из виду. Здесь легко потеряться.

Дмитрий сунул кубик в карман, но через пару шагов остановился. Любопытство пересилило. Он вытащил его, сжал в ладони и, повинуясь внезапному порыву, бросил на песок. Кубик звякнул о мелкие камешки и замер — на верхней грани чётко проступили пять чёрных точек.

Он моргнул. В его руке, откуда ни возьмись, лежала небольшая фляга — металлическая, с потёртой поверхностью и отвинченной пробкой. Внутри плескалась вода.

— Что за... — начал он, но Николай, уже успевший отойти на несколько шагов, обернулся и бросил короткий взгляд.

— А ты быстро учишься, — сказал он без удивления. — Пятёрка — предмет по надобности. Шестёрка — удача. Запоминай. И не трать зря.

Николай Варфоломеевич пошёл дальше, оставляя Дмитрия стоять с флягой в руке. Тот сделал глоток — вода была прохладной и свежей, — спрятал флягу в карман и догнал старика. Никаких вопросов он задавать не стал, но внутри него зажглось понимание: кубик не просто игрушка.

И он развернулся и зашагал вперёд, в сторону юго-востока, судя по теням, которые отбрасывали их тела на песок. Дмитрий секунду помедлил, глядя на кубик, потом сунул его в карман плаща и пошёл следом. Ботинки увязали в песке, и каждый шаг давался с трудом — песок был мелким, сыпучим, ноги скользили и проваливались, и через пять минут икры начали ныть. Жар стоял невыносимый: даже воздух, казалось, дрожал, и горизонт плавился, превращая далёкие барханы в призрачные миражные озёра. Дмитрий снял плащ, повесил его на руку, но всё равно пот заливал глаза, и он то и дело вытирал лицо рукавом рубашки, которая мгновенно промокла насквозь.

Николай Варфоломеевич шёл впереди, не оборачиваясь, и его шаги были лёгкими, почти невесомыми — он не оставлял следов, или песок мгновенно заметал их, Дмитрий не мог разобрать. Он двигался с уверенностью человека, который знает каждый дюйм этой пустыни, и его седые волосы не шевелились на ветру — ветра, кстати, не было. Была лишь неподвижная духота, которая давила на плечи, как невидимый груз.

Они шли молча минут сорок, может, час. Дмитрий пытался считать шаги, но сбился после трёхсот, потом ещё раз, и ещё. Язык распух от жажды, губы потрескались, и он уже начал подумывать, не попросить ли воды, как вдруг его взгляд привлёк странный предмет, катящийся по песку впереди, метрах в пяти справа. Это было перекати-поле — сухой, колючий куст, свернувшийся в шар, который ветер, если бы он был, перекатывал бы по степи. На одной из колючих веток болтался потёртый кожаный ярлык с тем же силуэтом стопы — словно кто-то когда-то пометил этот куст, чтобы он не потерялся. Но ветра не было, а перекати-поле двигалось, словно ведомое невидимой силой. Дмитрий заворожённо уставился на него, пытаясь понять, как такое возможно. Оно катилось, подпрыгивая на мелких кочках, оставляя за собой едва заметный след, и Дмитрий потерял бдительность ровно на двадцать секунд, может, на полминуты. Он перевёл взгляд на Николая — или на то место, где он только что был, — и сердце его ухнуло вниз.

Николая не было. Прямо по курсу, где только что вышагивала знакомая фигура в сером костюме, теперь была лишь пустая песчаная гладь. Ни следа, ни пятнышка, ни даже ямки от ботинок.

— Нет, — выдохнул Дмитрий. — Нет, нет, нет…

Он рванул вперёд, туда, где последний раз видел старика, но песок плыл под ногами, и он пробежал метров двадцать, оглядываясь по сторонам. Никого. Только бесконечные жёлтые дюны, одинаковые, как близнецы, и ослепительное небо, в котором не было ни облачка, ни птицы, ни даже солнца — оно стояло неподвижно, как приклеенное.

— Николай Варфоломеевич! — закричал он, и голос его прозвучал тонко и отчаянно. — Вы где?! Ау!

Ответа не было. Тишина стояла такая плотная, что Дмитрий слышал, как кровь шумит в висках и как песок скрипит под его собственными ботинками, когда он поворачивается на месте. Он крикнул ещё раз, громче, сорвав горло, — и снова ничего. Пустота. Он был один.

Паника накрыла его с головой, как волна. Он начал бежать сначала в одну сторону, потом в другую, потом вернулся на исходную позицию, стараясь запомнить каждую дюну, каждый бархан, но все они были одинаковыми, и он уже не понимал, где он шёл, а где просто кружит на месте. Он остановился, переводя дыхание, и внезапно ощутил весь ужас своего положения. Он стоял в центре пустыни без компаса, без воды, без еды, без единой ориентира, и единственный человек, который мог ему помочь, исчез, оставив лишь дурацкий игральный кубик в кармане.

Он сел на песок, обхватив голову руками. Жар обжигал кожу, пот заливал глаза, и он уже не мог отличить его от слёз, которые вдруг полились сами собой, горячие и солёные. Он сидел так, наверное, пятнадцать минут — ему казалось, прошла вечность, — и в голове его роились мысли: «Он специально ушёл? Это проверка? Или я действительно потерялся? А если он меня бросил? А если я умру здесь?» Он сжал кубик в кармане, чувствуя его гладкую поверхность, и ничего не придумал.

И вдруг, когда отчаяние достигло пика и Дмитрий готов был просто лечь на песок и закрыть глаза, он заметил тень. Она упала на песок рядом с его головой, длинная и тонкая, и он резко поднял голову.

Надо ним стоял Николай Варфоломеевич. Он смотрел на него сверху вниз с тем же выражением спокойного любопытства, сложив руки на груди. Его костюм был безупречен, лицо сухо и свежо, как будто он не провёл в пустыне ни минуты.

— Я же говорил, что здесь легко потеряться, — сказал он ровным голосом, без упрёка, без насмешки — просто констатация факта.

Дмитрий вскочил на ноги, чувствуя, как по спине разливается волна облегчения, такая острая, что у него закружилась голова.

— Вы нашли меня! — воскликнул он, хватая старика за плечи, не думая о том, что это может быть невежливо. — Слава богу, вы это сделали!

Николай Варфоломеевич аккуратно освободил свои плечи из его хватки и поправил лацкан, на котором, кажется, появилась складка.

— Ты славишь бога за то, что тебя нашёл я? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Ты не находишь это странным? Если и хочешь кого-то благодарить, то логичнее будет меня.

Дмитрий растерянно моргнул. Он смахнул пот со лба и выдавил:

— Да это просто выражение, я вообще атеист.

Николай склонил голову набок, и в его серых глазах мелькнул огонёк, похожий на любопытство философа, разглядывающего невиданный артефакт.

— Тогда зачем ты упоминаешь имя божье? — спросил он мягко.

— Я… — Дмитрий запнулся, на мгновение задумавшись. — Я никогда не придавал этому значения.

— А зря, — сказал Николай, и в его голосе появилась почти наставительная нота. — В следующий раз попробуй. Возможно, ты будешь удивлён результатом.

Дмитрий хотел возразить, но передумал. Он был слишком рад, что его не бросили, чтобы спорить о теологии в раскалённой пустыне. Он просто кивнул и сказал:

— Хорошо. Договорились. Но только, пожалуйста, не исчезайте больше. Я боюсь, что сойду с ума здесь один.

Николай улыбнулся — на этот раз чуть теплее, почти по-отечески, и указал рукой вперёд.

— Я и не собирался исчезать. Просто ты не смотрел за мной, а я отлучился буквально на минуту, проверить дорогу. Но теперь иди прямо за мной, буквально в шаге. Не отставай и не отвлекайся.

Дмитрий кивнул и, сглотнув песчаную слюну, зашагал следом, держась буквально в полуметре от спины Николая. Он смотрел на его причёску, на идеально прямую линию плеч, на то, как его туфли касались песка и не оставляли следов. И он не отводил взгляда ни на секунду, даже когда ему казалось, что в глазах начинает двоиться от зноя.

Так они шли ещё два часа, если не больше. Солнце, к удивлению Дмитрия, не двигалось по небу — оно висело на одном месте, будто время здесь застыло, и это только усиливало чувство ирреальности происходящего. Песок под ногами скрипел, воздух дрожал, и Дмитрий начал замечать, что вдалеке, на линии горизонта, появляются странные очертания — сначала как точка, потом как силуэт, потом как массивный объект, напоминающий корпус корабля.

Когда они приблизились, он понял, что не ошибся. Перед ними лежал настоящий деревянный галеон, занесённый песком почти по самую верхнюю палубу. Огромные мачты торчали вверх, но их реи были пусты, паруса давно сгнили или были содраны ветром. Борта были покрыты потрескавшимся лаком, из-под которого проглядывало почерневшее дерево, а на носу красовалась резная фигура русалки с отбитым лицом. Корабль был огромен, как целый дом, и он лежал на боку, накренившись, словно его выбросило сюда штормом, хотя до ближайшего моря, судя по всему, были тысячи километров.

Николай Варфоломеевич остановился перед ним и поднял голову, оглядывая корпус с видом знатока.

— Пришли, — сказал он.

Дмитрий перевёл дыхание, облегчённо выдохнув. Он устал до такой степени, что ноги гудели, как провода под напряжением.

— Это то место, куда мы должны были попасть? — спросил он, надеясь услышать, что их путешествие закончено.

Но Николай покачал головой:

— Нет, это то, что поможет нам попасть в нужное нам здесь.

Он подошёл к борту, ухватился за выступающую доску и с ловкостью, которой никто не ожидал бы от пожилого человека, вскарабкался наверх, на покатую палубу. Дмитрий последовал его примеру, с трудом подтягиваясь на руках — плащ и ботинки только мешали. Песок сыпался с досок, когда он ступил на палубу, и она жалобно скрипнула под его весом. Корабль был пуст и заброшен: на палубе валялись обломки бочек, ржавые скобы, куски канатов, и всё это было перемешано с песком, который наметало сюда ветрами за долгие годы.

Николай направился к люку в кормовой части, ведущему в трюм. Дмитрий за ним. Ступени, ведущие вниз, были крутыми и скрипучими, и в темноте трюма Дмитрий чуть не споткнулся о что-то твёрдое. Когда глаза привыкли к полумраку, он увидел, что трюм практически полностью занесён песком — огромная куча занимала почти всё пространство, оставляя лишь небольшой проход вдоль правого борта. Но в центре этого песчаного завала стоял предмет, совершенно не вписывающийся в окружающую обстановку.

Это был пульт управления. Металлический, с десятками кнопок, переключателей, светящихся индикаторов, маленьких экранов и рычагов, как в кабине самолёта или подводной лодки. Он был вкопан прямо в песок, и вокруг него горели тусклые лампочки, питающиеся, очевидно, от какого-то скрытого источника энергии. Пульт был совершенно новым на вид, без единой царапины, и его поверхность отражала тусклый свет.

Дмитрий застыл, не веря своим глазам.

— Что… что это? — выдавил он.

Николай уже стоял у пульта, проведя костлявыми пальцами по сенсорной панели.

— Это то, что поднимет нас в воздух, — ответил он, даже не обернувшись. — Корабль не простой, он собран из разных времён. Корпус — шестнадцатый век, пульт — ну, скажем, из двадцать третьего. А энергии ему даёт совсем другая штука, но об этом позже.

Он начал активно тыкать в кнопки, и пальцы его двигались с поразительной скоростью, нажимая на клавиши в определённой последовательности. Один из экранов засветился ярко-синим, на нём побежали строчки непонятных символов. Раздался низкий гул, который нарастал, и корабль содрогнулся. Дмитрий почувствовал вибрацию, идущую от пола, услышал, как песок начинает сыпаться с потолка, с бортов, с мачт — и корабль медленно, с тяжёлым скрипом, начал выравниваться, подниматься из песчаной могилы, поворачиваясь на киль. Он дрожал, стонал, но его деревянные брёвна издавали звуки, похожие на вздохи пробуждающегося великана.

Дмитрий не выдержал, метнулся к люку, выскочил на палубу и замер. Корабль уже оторвался от песка на метр, два, три. Он поднимался всё выше, и песок лился с его бортов водопадом, уносясь вниз. Вскоре они уже висели над пустыней на высоте метров десяти, и Дмитрий видел, как под ними простирается бескрайняя жёлтая равнина с тёмным пятном галеона, который они только что покинули.

— Мы летим! — закричал он, чувствуя, как ветер — наконец-то настоящий ветер — ударил в лицо, солёный и прохладный. — Мы летим! Это невероятно!

Из люка показалась голова Николая Варфоломеевича. Он поднялся на палубу, отряхивая руки.

— Поверь, если для тебя это невероятно, — сказал он, и в голосе его звучала лёгкая гордость, — то дальше тебя ждёт куча потрясений. А сейчас мы на пути в наше нужное здесь.

Дмитрий обернулся и увидел, как сзади, за кормой, из деревянных досок выдвинулись два цилиндрических сопла, напоминающих реактивные двигатели. Из них вырвалось синеватое пламя, и корабль рванул вперёд, набирая скорость. Мачты дрожали, но держались, и ветер завывал в снастях. Дмитрий ухватился за поручни, чтобы не упасть, и смотрел вперёд, туда, где пустыня начинала сменяться чем-то иным — то ли зеленью, то ли туманом, но точно не песком.

Они летели на деревянном галеоне с реактивными турбинами. И Дмитрий впервые за долгие годы улыбнулся — не сдержанно, не через силу, а искренне, широко, как в детстве, когда он впервые нашёл ту самую дверь. И в этой улыбке было всё: страх, надежда, безумие и странное, тёплое чувство, что он, наконец, жив.