Мариана

А после этого ее другие бабка с дедом, родители миссис Шеннон, которые жили в сырой дыре под названием Далвич в наполовину закрытом доме, испортили ей пасхальные каникулы. Деду вздумалось свалиться с инсультом за день до того, как Мэри с матерью собрались поехать в Чарбери. Уже были упакованы чемоданы, куплен двухнедельный запас семян для неразлучников – их будет кормить дядя Джеффри, но доверить ему деньги на покупку семян миссис Шеннон не рискнула. Короче, им пришлось остаться в Лондоне. Дед не торопился умирать и прожил еще неделю, а потом последовали бесконечные хлопоты, и миссис Шеннон пришлось ехать в Далвич и жить в Кларис-Хилл, тщетно уговаривая мать уехать из полного меланхолии дома. Везти Мэри в Чарбери было некому: все кузены, кузины и тетки уже уехали туда. Она была в ярости, рыдала, пинала мебель и говорила много горьких и ужасных вещей миссис Даккет. Хоть и глухая, она служила Мэри аудиторией и приносила удовлетворение, какого не мог и наполовину дать одинокий бунт.

Мэри была склонна воспринимать каждое разочарование как личную обиду. «Почему это произошло со мной?» – сердито кричала она, на что получала равнодушный ответ дяди Джеффри: «Почему бы и нет?»

Все это было в прошлом, а смерть деда и подавно казалась древней историей, и на этот раз они в самом деле ехали в Чарбери. Мэри сидела с нераскрытым комиксом на коленях и смотрела, как кукольные домики пригорода уступают место восхитительной зелени настоящих просторов с меняющимися контурами полей, с глядевшими на поезд коровами. Мэри мчалась мимо них, словно королева на пути в свои владения. Тут между ней и пейзажем внезапно вырос засыпанный сажей откос, и на нем, как ни странно, росли примулы, россыпь примул! Живые звездочки звали ее к себе, чтобы она прибежала к ним и вдохнула их слабый и чистый аромат. Но поезду было не до таких мелочей, и он, стуча колесами на стыках, с важным видом торопился на запад, притягивавший его, как магнит.

Крутой склон внезапно закончился и открыл первые дома городка, выросшие на краю полей. Ряды серых шиферных крыш, параллельные линии уходящих вдаль рельсов, возвестили о приближении станции, но локомотив, устремленный к дальней цели, казалось, увеличил, а не сбавил скорость. Когда железнодорожные будки, грузовики, безглазые кирпичные стены пакгаузов зарычали на поезд и остались позади, мимо окна проплыла платформа; бледные лица с разинутыми ртами, макинтоши, лунный лик вокзальных часов существовали какой-то эфемерный миг, и поезд пронесся мимо, таща за собой, словно флаг, белый шлейф пара. И снова крыши, трепещущее от ветра белье на веревке, полная женщина в фартуке. Потом начались фабричные корпуса и три газгольдера с округлым верхом, сверкавшие под утренним солнцем. Вырос откос, снова испещренный примулами, а когда он кончился, Мэри поняла, что теперь за окном больше часа будут только зеленые поля и перелески. Она сидела, болтая ногами, не совсем достававшими до пола, положив локти на подлокотники, и иногда прижималась лбом к грязноватому стеклу, опьяненная ритмичным стуком поезда и бесконечной чередой восхитительных видов, проносившихся мимо ее глаз. Каждое поле, каждая маленькая рощица и скрытая среди зелени ферма казались местом, где можно счастливо прожить всю жизнь. Телеграфные провода парили в воздухе, каждый столб усердно тянул их вниз, но они снова взмывали вверх в бесконечном стремлении скрыться из вида, правда, только до следующего столба. Мэри рассеянно слушала негромкие шумы в вагоне, рокот беседы между матерью и пожилым джентльменом, иногда шорохи, когда женщина в вязаной крючком шапочке переворачивала лист своей газеты, прочищая каждый раз горло кратким, сухим звуком, словно констатировала неинтересный факт.

Мэри знала наизусть всю дорогу. Вот возник знакомый склон с гигантскими загадочными буквами, выложенными из камней. Склон был очень длинный, но стоило ей, как обычно, решить, что он никогда не кончится, как они с визгом и шумом нырнули в рокочущую тьму туннеля, и кто-то задел ее ноги, пытаясь закрыть окно. Она знала точную длину туннеля и ждала момента, когда они выскочат из него. Надо внимательно смотреть, иначе пропустишь. На всякий случай она протерла стекло, чтобы оно не запотело. Тут на стене туннеля возник луч. Он рос, светлел, делался ярче, на миг озарил дневным светом кирпичи, и потом, с внезапным исчезновением густого шума и с появлением ослепительного солнечного света, они выскочили из туннеля – и вот она! Белая «Уэстберийская лошадь»[1] была выложена на склоне так близко к поезду, что Мэри видела ее искаженный, вытянутый силуэт, потому что глядела на нее снизу вверх. Она любила ее больше, чем других, живых белых лошадей, бродивших в пригородах Лондона, – те флегматично брели вдалеке от железной дороги. Как приятно, что эта лошадь находится так близко. К тому же это означало, что через три четверти часа они приедут в Тонтон.

Поезд замедлил ход. «Фром», – произнес молодой мужчина – первое, что он сказал после Паддингтона. Как странно – он не знает, что надо говорить «Фрум», с сочувствием подумала Мэри, тем более, что он, похоже, там выходил. Он и его жена стали доставать свои чемоданы и зонтики с багажной полки над головами попутчиков. Пожилой джентльмен, очевидно, тоже выходил, потому что выудил из-под своего сиденья сумку на ремне. Миссис Шеннон задержала его на платформе Фрома, решив сказать еще пару вещей, а потом они обменялись карточками и, когда поезд тронулся, обещали друг другу встретиться, и их не смущало немалое расстояние между Западным Кенсингтоном и Сомерсетом.

Теперь Мэри могла положить ноги на скамью напротив, потому что они онемели от долгого сидения. Казалось, прошло совсем немного времени, как мать сказала: «Милая моя, надень шляпку», – и засуетилась, готовясь к выходу. Мэри с восторгом смотрела на пробегавшие мимо дома городка, а сама разглаживала складки на широкополой шляпе, на которой, оказывается, сидела. Она нахлобучила ее на макушку, закрепила резинкой под подбородком и натянула рыжие шерстяные перчатки. Потом, заботливо одетая матерью, она скромно сидела, положив руки на колени, но внутри нее бушевал восторг.

Поезд постепенно сбавлял скорость и наконец с шипением остановился в Тонтоне возле низкой платформы с ее бесхитростной суетой. Миссис Шеннон все еще пудрила нос и заправляла короткие волосы под поля круглой фетровой шляпки, так что Мэри открыла дверь и спрыгнула на платформу. Ее ноги казались почти такими же онемевшими и чужими, как бывало, когда она слезала с пони. Она стояла и ждала мать, словно маленькая собачка, нюхая сладкий и чистый воздух провинции и с восторгом слушая мягкий сомерсетский говор старого станционного работника. «Осторожно! Поберегитесь!» Тут все двигалось в более медленном темпе. Даже поезд утратил нетерпение, заставившее его с фырканьем мчаться из Паддингтона, и, казалось, с удовольствием задержался здесь, пока из зияющих отверстий в его боках неторопливо выгружались вещи. Мэри и ее мать прошли вдоль поезда, чтобы убедиться, что их багаж выгружают, потому что однажды ему благодушно позволили уехать без хозяев в Пензанс. К тайному облегчению Мэри, миссис Шеннон слишком поздно обнаружила, что забыла свои перчатки в вагоне, поезд уже ушел, поэтому возвращаться в неприветливый вагон ради поисков не пришлось.

У них оставался почти час до отправления маленького поезда по одноколейке, и они всегда перекусывали в станционном буфете. Миссис Шеннон со временем перепробовала все блюда и пришла к выводу, что самое безвредное там – это молочный шоколад, печенье и чашка чая. Мэри всегда получала большую сосиску в тесте, сэндвич с ветчиной, два пончика и бутылку теплого имбирного лимонада, который бил пузырьками в нос. Ей нравился этот ланч. У нее вообще была страсть к традициям, она год за годом поддерживала освященные временем обычаи. Мать смеялась над ней и говорила, что она упрямая, как дедушка, потому что ее подарки ко дню рождения и на Рождество всегда были теми же самыми, у нее особый порядок перед отходом ко сну, а в школу она шла по одной и той же стороне улицы. Такие ритуалы были для нее священными. Повзрослев, Мэри обнаружила, что для нее мать – самая интересная компания. Миссис Шеннон ничего не знала о веселом и покровительственном тоне, которым некоторые люди общались с детьми. Она говорила детям то же самое, что и взрослым, то есть все, что приходило ей в голову. А еще она имела огромный успех в роли комика, удивительно смешно изображала их знакомых, и порой, когда мать была в ударе, Мэри с дядей Джеффри катались в истерике по полу.

– Ты рада, котенок? – спросила мать, когда Мэри вернулась к столу со второй бутылкой имбирного лимонада. – Интересно, приехал ли Деннис, – небрежно добавила она. – Тетя Мавис сказала, что не знает, когда они приедут, на этой неделе или на следующей.

Мэри зарделась, как всегда, когда кто-нибудь заставал ее врасплох, упомянув имя Денниса, и вздохнула, приходя в себя. Деннис, ее кузен, был старше нее на два года; он умел делать все, и не только гораздо-гораздо лучше, чем она, а просто блестяще. Они с Мэри были помолвлены.

Их роман не ускользнул от внимания миссис Шеннон, и порой она не удерживалась от скрытых намеков, хотя Мэри с ней не делилась.

– Ты знаешь, что он через триместр отправится в Итон? Бейтс говорит, что съест свою шляпу, если он не попадет в крикетную команду, – с благоговением сказала Мэри, допив очередной стакан лимонада. Слова Бейтса, старшего садовника, который когда-то занимал в Сомерсете двенадцатое место по крикету, были для нее высшим авторитетом.

– Тогда ты сможешь пойти в «Лорд» в пышном платье и шляпе с мягкими полями и посмотреть на его игру в матче между Итоном и Харроу. Но нет, – добавила миссис Шеннон, пока Мэри обдумывала столь приятную перспективу, – только не с такой черной кляксой на носу. – Она порылась в сумочке, вынула носовой платок и лизнула уголок. – Постой тихо, не крутись, сейчас я вытру. – Слегка высунув язык, она сосредоточенно и деликатно занялась носом дочки. Мэри снова поразила проблема: почему у других людей слюна пахла не так, как ее собственная. Это была одна из важных и нерешенных проблем в ее жизни, которую не мог ей объяснить никто из взрослых, как и то, почему вода, утекавшая в сток ванны, всегда закручивалась одинаково.

Доев ланч, они вышли на почти пустую платформу и прогулялись по ней до конца, где она понижалась и переходила в мощеную дорожку. Прежде чем повернуть назад, Мэри поставила на нее ногу, делая вид перед каким-то станционным служащим, что хочет ступить на запретную территорию. Воздух был полон приятных, ленивых звуков: неспешный ритм их шагов по камням, пение птиц в кронах деревьев, лай собаки и беспорядочный стук молочных фляг, когда мужчина ставил их в ряд на платформе в ожидании поезда на Ярд.

Миссис Шеннон села на скамейку с надписью «Sheep Dip» от Патерсона[2] и закурила, а Мэри залезла в аккуратный, маленький загон для скота и представила себе, что она лошадь, и это означало, что она будет стоять тихо и чувствовать себя лошадью – в душе, без всякой внешней пантомимы.

Когда подали маленький ярдский поезд с локомотивом позади вагонов, она немедленно залезла в него, хотя он отправлялся через четверть часа, а то и позже, если машинисту вздумается с кем-нибудь поболтать. В составе было всего два вагона, сиденья располагались вдоль стенки, как в метро, но местные пассажиры заметно отличались от людей из лондонской подземки: бородатый фермер в узких штанах, рубашке без ворота и в распахнутом на груди жилете; провинциалки в черных соломенных шляпках с розами; мужчина в твидовом костюме и в кепке, а с ним симпатичный черно-белый спаниель с печальными глазами.

– Забавно, – проговорила миссис Шеннон и прищурилась, глядя в окно, – что в этом поезде всегда оказывается кто-нибудь из наших знакомых. – Пока она говорила это, в вагон поднялась миссис Коттерел в тяжелом твидовом пальто и твердой фетровой шляпке с пером фазана. Миссис Коттерел жила в красном доме на холме, возвышавшимся над Ярдом, и иногда приезжала в Чарбери на чай. С собой она привозила маленького мальчишку – «чтобы он порезвился с детьми». Он носил вельветовые штаны до колена и шелковые рубашки, и у него было прозвище «Пузырь». Ему всегда позволяли делать все, что он хотел, и давали самый хороший велосипед, иначе он с воплями бежал жаловаться взрослым.

Миссис Коттерел села рядом с ними и спросила у Мэри:

– Как дела, Маргарет? – После чего стала рассказывать длинную историю, как она ездила в Тонтон, чтобы найти новую повариху, «потому что моя чудесная миссис Эллис оказалась подколодной змеей». – Когда я рассказывала вам, – миссис Коттерел понизила дрожащий от негодования голос, – про интригу, творившуюся у задней двери моего дома, о сговоре с торговцами, чтобы обманывать меня с помощью увеличенных счетов… – Тут поезд рывком и со скрежетом пришел в движение, и Мэри встала коленками на сиденье, чтобы поглядеть в окно. Время от времени до нее долетали обрывки вопиющей истории миссис Коттерел. – Бог знает, сколько времени это продолжалось, – говорила она, поощряемая сочувственными возгласами миссис Шеннон.

Ярд был всего лишь в четырнадцати милях от Тонтона или около того, но порожний поезд, как его прозвали в семье, тащился туда больше тридцати минут извилистым путем через поля и овраги с высокими откосами, приспосабливаясь к рельефу местности, огибая небольшие холмы, вместо того чтобы безжалостно прорезать сквозь них дорогу, как сделала бы большая железнодорожная магистраль. Мэри знала каждый отрезок пути; каждая станция, где во внезапной тишине отчетливо звучали сомерсетские голоса, была желанной вехой. Когда они подъезжали к Ярду, пейзаж стал совсем родным для нее – ведь она часто глядела на него из поезда, а в некоторых местах бывала сама и намеревалась побывать снова. Она часто ездила верхом на тот холм с кучкой деревьев на вершине – оттуда была видна дорога, по которой ездили в Тонтон на машине. А вон там лес, где они часами стояли и смотрели, как восходит солнце, когда дядя Тим брал ее и Денниса на охоту. Восторг, нараставший в ней всю дорогу от Лондона, усилился почти до точки кипения, когда поезд дополз до станции Ярд. Выскочив из вагона, она увидела все ту же красную герань в садике у начальника станции, старого Джейкоба, и тут же его самого с тремя утиными тушками в одной руке и собачьей корзинкой в другой. Но самая большая радость – возле урчавшего автомобиля их ждал Линни: массивный, квадратный и улыбающийся, – в своей темно-зеленой униформе. Ухмылка, похожая на дольку дыни, разрезала его лицо пополам. Мэри бросилась к нему, и он схватил ее руками в коричневых кожаных перчатках, разделяя ее бурные эмоции, при этом он поглядывал на спускавшуюся с поезда миссис Шеннон.

– Ну и ну, миссис Мэри, вы не собираетесь расти большой? – спросил он, как делал всегда, и она ответила шуткой, которая никогда не переставала его смешить:

– Нет, я не собираюсь расти, пока вы не похудеете.

– Ох, ну и востра эта девочка! – Линни покачал головой и улыбнулся еще шире. Потом она вприпрыжку бежала рядом с ним к багажному вагону и осыпала его вопросами про собак, лошадей, свои грядки с горчицей и кресс-салатом и про отекающие ноги его жены.

Миссис Шеннон и миссис Коттерел наконец-то расстались. Миссис Коттерел ждала у станции гувернантка, и они укатили. Линни погрузил Мэри, ее мать, багаж и бочонок с суперфосфатом, прибывший на том же поезде, в старенькую зеленую «ланчу», которая использовалась для поездок на станцию.

– Мэм, я оставил миссис Ричи в городе, – сказал Линни, втискивая свою массивную фигуру на водительское кресло. – Мы должны забрать ее у библатеки.

– Ладно, – ответила миссис Шеннон. – Значит, Деннис там, – добавила она без всякой необходимости и приподняла уголки губ, видя, как Мэри радостно улыбнулась.

Мавис Ричи, сестра отца Мэри, ждала их на дороге под вывеской «Канцтовары, газеты и журналы. Дж. Г. Инглдью». Мэри увидела вращающийся стенд с почтовыми открытками с изображением поездов, пейзажей и пухлых карапузов; он не изменился, остался прежним. Тетя Мавис ждала давно, она привыкла ждать и всегда была готова ко всему. С тех пор как молодой муж забыл ее на свадьбе и уехал домой без нее, она всегда ожидала, что про нее забудут даже те люди, которые никак не могли выпить слишком много шампанского. Она была старшей в семействе Шеннон – высокая, с узкой птичьей грудью. О таких, когда им под сорок, люди говорят не «какая привлекательная женщина», а «она, вероятно, была очень хорошенькой в юности». Совсем чуть-чуть рисовой пудры – все, что она наносила на лицо, а ночами лежала без сна, размышляя, стоит ли ей подстричь волосы или лучше подождать. К жизни она относилась со всей серьезностью, но та неизменно ставила ее в тупик. «Слава богу, у меня есть чувство юмора» – такова была ее излюбленная фраза.

– Привет, Лили, дорогая. Ой, Мэри – как я вижу, ты еще не подстригла волосы.

Когда Линни засунул ее в машину, она наклонилась и одарила Мэри влажным поцелуем.

– Вы давно приехали? – спросила миссис Шеннон, когда Линни выехал на шоссе, и «ланча» помчалась вниз с холма.

– Ой, всего лишь несколько дней назад. Такая канитель! Мне надо было обменять библиотечную книгу, и девушка дала мне очень интересную, по ее словам, книгу, но, дорогая, меня она не увлекла – понимаешь, она очень…

Мэри повернулась к ней, чтобы понять, о чем она говорит, и увидела, что тетя Мавис сморщилась, словно понюхала что-то неприятное.

– Ох, дорогая, сочувствую тебе, – отозвалась миссис Шеннон, – и как она называлась?

– Ну, что-то про молодость, «Утро молодости» или как-то так.

– О, вероятно, «Полуденная молодость», – сказала миссис Шеннон, не упомянув, что с удовольствием читала эту книгу. Даже «Песнь песней» оставила бы слепой ее золовку, потому что она «ну… не совсем…». – Расскажи мне новости, – попросила миссис Шеннон тетю Мавис. – Кто сейчас в Чарбери? Есть еще кто-нибудь, кроме семьи? Как там всё? Нарциссы цветут? В поезде я встретилась с этой ужасной Коттерел и теперь знаю буквально все про ее домашние дела и про больные гланды у ее мальчишки. Как там мама?

– Кажется, она вполне хорошо себя чувствует. Ну, ты понимаешь меня. Но мне не нравится звук ее кашля. – Тетя Мавис повернулась к ним и буквально повисла на ремне безопасности. – Я очень тревожусь за нее.

– Ох, бедная, милая мама! Но она ведь давно кашляет.

– Вот-вот. Доктор Монро утверждает, что это хронический кашель. Хотя, по-моему, это только способ сказать, что он не знает, как это лечится. Знаешь, это слишком трудно. Было бы легко, никто не обращал бы на это внимания, но у меня разрывается сердце, когда я вижу, как она сидит и кашляет, кашляет, кашляет. А ведь она такая умница. – Тетя Мавис вздохнула. – Не знаю, что папа делал бы без нее, хотя часто думаю, не было бы милосердным избавлением, если бы она…

– Она очень счастлива, – кратко сказала миссис Шеннон и переменила тему: – А Винифред там?

– Бедная Винифред, да, она снова вернулась. Эту поездку нельзя считать успешной. Кажется, она поссорилась с этой своей подругой, так что они вернулись домой порознь, но она ничего не рассказывает. На мой взгляд, ей вообще не следовало бы ехать.

– А кто там еще?

– Ну, конечно, вся моя молодежь. Айви приехал сегодня утром на машине. Тим, как тебе известно, на море. Лайонел и Грейс с их двумя…

– Тремя, если точнее, – засмеялась миссис Шеннон.

Тетя Мавис выпятила губы:

– Pas devant les autres[3]. – Она нахмурилась и покосилась сначала на широкую спину Линни, потом на Мэри.

Мэри тихонько напевала песенку, которую дети всегда пели по дороге из Ярда в Чарбери. Она была сложена на мотив народной песни Keel Row[4], рассказывающей о работе килменов[5] из Ньюкасла. Каждый этап поездки приветствовался монотонным напевом вроде: «Вот начинается гудронная дорога, гудронная дорога, гудронная дорога, вот начинается гудронная дорога, те дам, те дам, те дам. Вот у дороги стоят руины дома, руины дома, руины дома… Вот мы проезжаем поворот, где стошнило мадемуазель…». Забавное воспоминание о том восхитительном дне, когда французская гувернантка Денниса и Сары закричала: «Остановить авто, остановить авто! Меня… меня…» – И побежала в кусты, прижимая к губам платочек.

Песенка продолжалась. «Ланча» ехала и ехала между высокими зелеными изгородями, обрамлявшими сырые после вчерашнего дождя дня дороги, мимо кустов жимолости, птицефермы, перекрестка, где Линни всегда сбрасывал скорость и дважды методично сигналил. «Вот крутой холм, крутой холм, крутой холм…». Внизу был брод с восхитительным названием «Красный поток». Когда в машине не было взрослых, Линни не переползал через него, а проносился в туче брызг, которые окатывали ветровое стекло и заставляли детей визжать.

Наконец Мэри добралась до: «Вот дорога в Чарбери-Хаус». Автомобиль с матерью и тетей Мавис, которые по-прежнему болтали, словно вокруг не происходило ничего восхитительного, проехал мимо треугольного склона, где побитый непогодой щит под молодыми елочками возвещал: «Чарбери-Хаус, частные владения». Линни пришлось сбавить скорость. Хотя уклон был небольшим, старенькая «ланча» пыхтела от усилий между изгородью из ежевики и вязами, чьи ветви местами накрывали дорогу зеленым пологом. С правой стороны Мэри видела за кустами бледные липы и темные кроны дубов и каштанов, росших на пригорках и в ложбинах парка. На вершине холма они свернули влево и проехали через серые, крепящиеся к каменным столбам ворота с распахнутыми железными створками, и там наконец появился дом – приземистый и вытянутый, с фронтонами неправильной формы, витыми дымовыми трубами и заросшими плющом бледно-серыми стенами. Короткая дорога вела прямиком к парадному крыльцу, и Мэри едва успела бросить взгляд на цветущие нарциссы за зеленым газоном, как Линни лихо развернул авто, и «ланча», хрустя шинами по гравию, остановилась на площадке перед домом. Мэри выскочила на гравий и побежала, побежала – кругами по лужайке, куда угодно, ей было все равно, – она просто знала, как знает щенок, что надо бегать.

– Мэри! Мэри! Трава мокрая! – крикнула тетя Мавис, и даже мать сказала:

– Эй, иди сюда! Сначала переоденься, и тогда я тебя отпущу!

Мэри вернулась, запыхавшись, и пошла за ними в теплый и сладкий запах Чарбери.

Холл в Чарбери был самым обжитым помещением. Туда попадали через узкий коридор, где висели шляпы, пальто и трости и стоял массивный дубовый сундук, пропахший изнутри камфорой и набитый ковриками, подушками, молотками для крокета, сломанными ракетками и всякой всячиной, которую туда складывали все кому не лень. За тяжелой дверью, которая, будучи открытой, фиксировалась еловым чурбаном с ввинченным в него бронзовым кольцом, начинался квадратный холл. На противоположной стороне широкая лестница вела на верхний этаж. В центре холла стоял дубовый стол с большой вазой, куда экономка миссис Уилкокс каждый день ставила цветы. В широком каменном камине горел чурбачок из ствола небольшого дерева, а перед ним стояла каминная решетка, на которой обнажили колени девы в коротких юбках. В холле было и выходившее на площадку перед домом окно с сиденьем под ним, и небрежное сборище диванов и кресел, пружины которых были уже не новые, не жесткие, но и не утратившие упругость.

На одном из этих диванов, перед камином, крепко спал дед Мэри. Его живот вздымался и опускался, широкие складки лица шевелились в ритме храпа.

– Тсс! Не разбуди его! – предостерегла тетя Мавис таким пронзительным шепотом, что ее отец рывком проснулся и сел, раскрыв рот. Седая бахрома волос вокруг лысины встала дыбом.

– Что? Что такое? – бормотал он, не в силах стряхнуть с себя сон. – О, Лили, моя дорогая! – наконец сказал он, моргая. – Ты застала меня врасплох. Я позволил себе за ланчем лишнюю рюмочку портвейна и вздремнул. – Он расцеловал сноху и встал, низенький и толстый – но не безобразно толстый, а приятно, в форме яйца. В бриджах, которые он предпочитал носить за городом, его ноги казались еще короче, чем были на самом деле.

– Ну-ну-ну, и как дела у моей Крошки? – спросил он, наклонился, чтобы поцеловать Мэри, и от улыбки морщины на его лице стали еще глубже. Хотя он был чисто выбрит, когда Мэри обняла его, пятнышко щетины в том месте, где его опасная бритва не сумела одолеть одну морщину, царапнула ей кожу. Она невероятно любила его. Он был из тех людей, с кем можно поделиться чем угодно – надежный, веселый, приветливый, с тонким остроумием, лишенным всякого сарказма. Мэри нравился его приятный, чистый запах мыла «Палмолив» и лавандового масла, которое он втирал в кожу головы, чтобы росли волосы.

– Мэри, беги наверх и переоденься, – велела мать, – а потом можешь погулять. Сейчас Вайолет принесет твой чемодан.

Мэри всегда жила в одной и той же комнате на верхнем этаже дома, куда поднималась по лестнице, скрытой за дверью. Ее комната называлась «каютой», потому что была такая маленькая, что мебель пришлось встраивать в стены, а под кроватью были сделаны выдвижные ящики. Кровать стояла прямо под окном, и Мэри могла по утрам садиться и смотреть на сияющую зелень террасного парка, спускавшегося от дома вниз по склону и огороженного с одной стороны подстриженными кустами тиса, а с другой – опушкой буковой рощи. Иногда, проснувшись среди ночи из-за дующего в лицо холодного воздуха, она садилась и глядела на лужайки, освещенные ярким лунным светом, и слушала кваканье лягушек в лесном пруду. Все в ее комнате было белым, на полу лежал голубой коврик, а над туалетным столиком висела картинка поля с ярко-желтой спелой пшеницей – ее убирала косилка, которую тянули две лошади, буланая и белая, а в голубом небе плыли облака.