Сказания Беззвучной

Наконец она взяла в руки то, ради чего, собственно, и обыскивала Гарета с такой тщательностью. Перстень. Тяжёлое золото, старинная работа, волчья голова с крошечными рубиновыми глазами. Герб дома Крейгов — скрещённые мечи над оскаленной пастью. На внутренней стороне ободка — гравировка, почти стёршаяся от времени: «Крейг. Верность. Кровь». Она повертела перстень в пальцах. Барон носил такой же на левой руке, она помнила это отчётливо. Фамильная вещь. Дорогая. Узнаваемая. Если она явится в замок с этим перстнем, её либо пропустят без лишних вопросов, либо сразу схватят — в зависимости от того, насколько хорошо стража знакома с украшениями своего хозяина. Риск. Но риск был её ремеслом.

Рядом с перстнем легла записка. Она перечитала её ещё раз, хотя слова уже врезались в память, точно выжженные калёным железом. «Как только эльфийка прикончит Блэквуда — устранить её. Свидетели мне не нужны». Почерк барона. Его печать. Его стиль — грубый, прямой, лишённый даже намёка на хитрость. Крейг не был сложным человеком. Он был трусом, который нанимал одних убийц, чтобы убрать других, и считал это вершиной коварства. Мелкий, жадный, напуганный зверёк, вообразивший себя волком.

— Ты ошибся, барон, — прошептала она в темноту. — Нельзя заказать Тень.

Она смяла записку, но снова не выбросила. Оставила. Комок пергамента отправился в тот же карман, что и обрывок из кабинета Блэквуда. Две улики. Два доказательства того, что её хотели убить. Когда-нибудь она предъявит их — возможно, гильдии, возможно, самому барону перед тем, как он сдохнет. Она ещё не решила, что доставит ей больше удовольствия.

Из потайного кармана на груди она извлекла крошечный флакон. Горный хрусталь, огранённый в форме слезы, и внутри — одна-единственная капля. В лунном свете яд казался расплавленным серебром, но она знала его истинный цвет — прозрачный, как родниковая вода, с едва уловимой голубоватой искрой. «Поцелуй Утренней Звезды». Пять лет назад его отдал ей умирающий чародей в обмен на быструю смерть — она как раз пробила ему лёгкое и ждала, пока он нахрипится. «Забери, — просипел он тогда, пуская кровавые пузыри. — Ты ещё не знаешь, для кого его бережёшь, но этот кто-то обязательно появится. У таких, как ты, всегда появляется». Чародей оказался прав. У таких, как она, всегда появляется.

Яд действовал просто: попадая в кровь, он заставлял мышцы сокращаться с такой силой, что человек ломал себе кости. Сперва — пальцы, потом рёбра, потом челюсть, позвоночник. Жертва умирала в позе эмбриона, скрюченная, неестественная, похожая на раздавленного паука. Противоядия не существовало, по крайней мере, чародей его не назвал. Вир’эйн это устраивало. Она не любила оставлять шансы.

Она убрала флакон обратно и достала из мешка маленькое зеркальце в медной оправе — тоже трофей, снятый с одного из наёмников. В мутном отражении на неё глянуло лицо, которое барон Крейг уже видел: пепельные волосы, острые скулы, зелёные глаза с вертикальным зрачком. Такое лицо запоминается. Значит, придётся менять.

Грим она всегда носила при себе — в плоской жестяной коробочке, выданной когда-то старой полукровкой-театралкой, которая учила её искусству перевоплощения. Карандаш для бровей, пудра, чтобы затемнить или осветлить кожу, восковые вставки, меняющие форму носа и скул, и особый состав из толчёного мела с яичным белком, стягивающий кожу и скрывающий эльфийскую костную структуру. Если добавить парик — а парик у неё был, чёрный, из конского волоса, — получится другая женщина. Человеческая женщина. Бледная аристократка, которая никогда не держала в руках ничего тяжелее веера.

Она принялась за работу, глядя в зеркальце и двигая пальцами с отточенной годами сноровкой. Сперва — восковые вставки под скулы, чтобы лицо стало круглее, мягче. Затемнение век, подводка, меняющая разрез глаз. Мел с белком лёг на кожу маской — холодный, стягивающий, превращающий эльфийскую хищность в бледную человеческую усталость. Парик она надела последним, аккуратно заправив под него собственные волосы. Из зеркала глядела незнакомка — худая, нервная, с тёмными кругами под глазами и поджатыми губами. Женщина, которая много пережила, но ничего не добилась. Просительница. Идеально.

Глава 3. Поцелуй Утренней Звезды

Затем она вынула из мешка платье. Платье она купила три дня назад на рынке, когда ещё только готовилась к охоте на Блэквуда, — простое, тёмно-серое, из добротной шерсти, ни слишком богатое, ни слишком бедное. То, что носят обедневшие купчихи и вдовы мелких чиновников. Оно пахло нафталином и чужой жизнью. Переодевшись, она спрятала свой дорожный костюм и кольчугу из тонких стальных колец в заплечный мешок. Сверху легли трофеи. Мешок она забросила в нишу под мостом, привалив сверху камнем, — вернётся, когда всё закончится. Если закончится.

К рассвету оставалось часа два, не больше. Самое глухое время, когда даже стража клюёт носом, а замковые ворота охраняют самые сонные и нерадивые караульные. Вир’эйн поднялась, расправила плечи, проверяя, как сидит платье. К поясу, под плотной шерстью, она прикрепила два метательных ножа — на всякий случай. Флакон с ядом перекочевал в рукав, в специальный потайной кармашек, откуда его можно было извлечь одним движением пальцев. Перстень Гарета она надела на правую руку, поверх перчатки, так, чтобы он бросался в глаза.

Она вышла из-под моста и двинулась по руслу ручья, прочь от зарева, прочь от холма Святого Иакова, туда, где на другом конце города высились башни замка Крейгов — приземистые, угловатые, построенные ещё в те времена, когда архитекторы думали о стрелах и осадных лестницах, а не о красоте. В окнах горел свет. Барон не спал. Ждал вестей от Гарета. Или просто мучился бессонницей — трусы часто не спят по ночам, прислушиваясь к каждому скрипу половиц.

— Ничего, — прошептала она, перебирая в пальцах флакон. — Скоро ты уснёшь. Крепко. Навсегда.

Туман клубился у её ног, скрадывая шаги. Где-то вдалеке завыла собака — может быть, та самая, что спала у конуры Блэквуда, а может быть, совсем другая. Вир’эйн улыбнулась одними губами и растаяла в белесой мгле, как исчезает под водой след от брошенного камня. А когда она вынырнула из этого молочного марева, перед ней уже вставал замок Крейгов — во всей своей угрюмой красе.

Он стоял на скалистом уступе над рекой, вгрызаясь в камень фундаментом, точно старый хищник, который давно потерял зубы, но всё ещё помнил вкус крови. Построенный в эпоху, когда бароны воевали друг с другом чаще, чем пили вино, он походил на каменный кулак, выставленный в сторону соседей: приземистый донжон, толстые стены, узкие бойницы, из которых и через сотню лет не выветрился запах кипящей смолы. С годами к замку пристроили флигель с большими окнами и башенку с флюгером в виде вздыбленного волка — дань архитектурной моде минувшего столетия. Но даже эти украшения не могли скрыть главного: замок строили для войны, и война до сих пор жила в его стенах, как застарелая плесень.

Вир’эйн подходила к воротам пешком, медленно, слегка приволакивая правую ногу — не настолько, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно, чтобы вызвать сочувствие. Под тёмно-серым платьем она заранее перетянула бедро полоской ткани, чтобы походка казалась скованной. Хромота делает женщину беззащитной в глазах мужчин. Беззащитную не боятся. Не боятся — теряют бдительность. Старая истина, проверенная сотню раз.

Рассвет ещё не наступил, но небо на востоке уже серело, и факелы у ворот начали коптить, выбрасывая в промозглый воздух жирные струи дыма. Двое стражников в кольчугах, надетых поверх засаленных стёганок, топтались у опущенной решётки. Один зевал, прикрывая рот латной рукавицей, второй лениво перебирал костяные чётки, отсчитывая молитвы или, может, долги. Оба выглядели так, словно служба у барона Крейга была худшим, что случилось с ними после рождения.

— Стоять! — окликнул её тот, что с чётками, и осёкся, разглядев одинокую женщину. — Куда в такую рань, госпожа? Замок закрыт до восьми склянок.

— У меня срочное дело к его сиятельству, — проговорила она голосом, который сочился усталостью и плохо скрываемой тревогой. Голос был на полтона выше её обычного, с лёгкой хрипотцой, будто она провела бессонную ночь в дороге. — Дело, не терпящее отлагательств. Речь идёт о жизни и смерти. И о деньгах. Барон поймёт, если вы ему передадите.

Стражник с чётками переглянулся с напарником. Тот пожал плечами и сплюнул сквозь зубы.

— Все так говорят, — буркнул он. — «Срочно», «жизнь и смерть», «барон поймёт». А барон потом орёт, зачем пустили всякую…

— У меня есть это, — перебила Вир’эйн и медленно, чтобы не спровоцировать стражу на резкие движения, стянула с правой руки перчатку.

На пальце блеснул перстень с волчьей головой. Рубиновые глаза хищно сверкнули в свете факелов. Перстень Гарета. Вернее, перстень Крейга, переданный Гарету для опознания, а теперь перекочевавший на руку эльфийки, которую этот перстень должен был обречь на смерть. Маленькая, злая ирония — из тех, что она особенно ценила.

Стражник с чётками подался вперёд, вгляделся. Глаза его расширились.

— Фамильная печать, — выдохнул он и тут же вытянулся, точно аршин проглотил. — Простите, госпожа, сразу не признал. В такой темноте разве разглядишь…

— Ничего страшного. — Она натянула перчатку обратно, пряча перстень. — Ты хорошо несёшь службу. Барон оценит. А теперь проводи меня к нему. Или к управляющему. Только быстро. Время не ждёт.

Стражник кивнул, толкнул напарника локтем и заорал куда-то в темноту:

— Эй, Рыжий! Открывай решётку! Госпожа к барону!

Решётка поползла вверх, скрежеща несмазанными цепями. Вир’эйн шагнула под арку, и холодный камень накрыл её тенью. Внутренний двор встретил запахом конского навоза, прелой соломы и жареного мяса, доносившимся из кухонного флигеля. Замок просыпался: где-то хлопнула дверь, загремели вёдра, конюх выводил из стойла гнедого жеребца, и тот прядал ушами, пугаясь собственной тени.

К ней уже спешил управляющий — тощий, как жердь, мужчина в тёмном камзоле, с лицом, напоминавшим печёное яблоко, из которого торчал длинный острый нос. Седые волосы были зализаны на пробор с такой тщательностью, словно он каждое утро боролся с ними насмерть. Звали его, как она знала из расспросов в городе, Олдвин Крипс, и служил он дому Крейгов уже три поколения — достаточно, чтобы считать замок своей собственностью, а всех гостей — личными врагами.

— Доброе утро, госпожа… — начал он, цепким взглядом ощупывая её с головы до ног.

— Валери, — подсказала она, назвав первое пришедшее в голову имя. — Валери Корнвэй. Моё имя вряд ли что-то скажет его сиятельству, но вот это… — она показала перстень, не снимая перчатки, лишь чуть приподняв её край, — скажет многое.

Олдвин нахмурился. Глаза его сузились, и Вир’эйн поняла: он узнал перстень. Но то, что он узнал, ему не понравилось. Он знал, что барон отдал этот перстень Гарету. Знал, что Гарет сейчас должен быть на холме Святого Иакова. И появление незнакомой женщины с этим перстнем в столь ранний час могло означать только одно: что-то пошло не по плану.

— Его сиятельство ещё не принимает, — сухо сказал управляющий. — Он провёл тяжёлую ночь и…

— Его сиятельство сам назначил эту встречу, — перебила она, добавив в голос стали. — И будет крайне недоволен, если узнает, что меня задержали в прихожей, пока время утекает. Или вы хотите лично объяснить барону, почему срочное известие дошло до него только к обеду?

Олдвин поджал губы. С одной стороны — риск навлечь гнев хозяина за то, что впустил незнакомку. С другой — риск упустить нечто важное и тоже навлечь гнев хозяина. Он выбрал то, что казалось безопаснее здесь и сейчас.

— Следуйте за мной, госпожа Корнвэй, — процедил он, разворачиваясь. — Но предупреждаю: если ваше дело окажется недостаточно срочным, барон будет в ярости. А в ярости он… непредсказуем.

— Я тоже, — тихо ответила Вир’эйн, но так, что управляющий не расслышал.

Они вошли в донжон. Внутри замок выглядел так же угрюмо, как и снаружи. Голые каменные стены, увешанные выцветшими гобеленами, на которых сцены охоты и рыцарских турниров поблекли до неразборчивых пятен. Вдоль коридора стояли пустые доспехи, и в прорезях шлемов гнездилась паутина. Факелы на стенах чадили, свет их колебался, заставляя тени плясать на камне. Запах плесени и старого дыма пропитал каждый камень.

Они поднялись по винтовой лестнице. Вир’эйн считала шаги, повороты, запоминала, где стоят стражники. У башни с флюгером — один, полусонный, в кольчуге на голое тело. У дверей в покои — ещё один, бодрствующий, с алебардой. Этот проводил их долгим изучающим взглядом. Профессионал. Таких она вычисляла сразу. Если дойдёт до драки, этого придётся убрать первым.

Олдвин остановился перед высокой дубовой дверью, окованной железными полосами. Из-под двери пробивался свет — барон не спал. Управляющий постучал три раза, с паузой после второго удара, и, не дожидаясь ответа, приоткрыл створку.

— Ваше сиятельство, — произнёс он в щель. — Простите за беспокойство, но к вам посетительница. Говорит, срочно. При ней… — он замялся, подбирая слова, — ваш перстень.

Повисла пауза. Долгая. Такая, что слышно было, как потрескивают свечи по ту сторону двери. Вир’эйн стояла неподвижно, чуть опустив голову и ссутулив плечи — идеальный образ робкой просительницы. Но под платьем каждая мышца была напряжена, готовая к броску.

— Пусть войдёт, — раздался наконец голос барона. Голос был хрипловат, с тем особым оттенком, какой бывает у человека, который провёл ночь без сна, заливая тревогу вином. — И оставь нас.

Олдвин распахнул дверь и отступил в сторону, пропуская её. Вир’эйн шагнула через порог. Дверь за спиной закрылась с глухим, тяжёлым стуком, отрезав её от коридора, от стражи, от путей к отступлению. Она оказалась в логове зверя. И зверь сидел прямо перед ней — усталый, настороженный, сжимающий в руке серебряный кубок с остатками вина.

Барон Орвин Крейг выглядел хуже, чем при их первой встрече. Под глазами залегли тени, щёки обвисли, ворот рубахи был расстёгнут небрежно, обнажая седую поросль на груди. На столе перед ним лежали разбросанные бумаги, стоял потухший канделябр и оплывшая свеча. Пахло вином, воском и тем особым запахом застарелого страха, который не мог заглушить даже дорогой можжевеловый аромат, курившийся из жаровни в углу.

— Госпожа… — начал он, поднимаясь из-за стола. Взгляд его скользнул по её лицу, одежде, и ни одна искра узнавания не промелькнула в воспалённых глазах. — Мне сказали, у вас мой перстень. Любопытно. Я отдал его одному человеку, который сейчас должен быть совсем в другом месте. И этот человек — не вы.

Вир’эйн выпрямилась. Плечи расправились, подбородок приподнялся, и вся её фигура неуловимо переменилась — исчезла робкая просительница, и на её месте возникла хищница, которую до поры прятала серая шерсть платья.

— Человек, которому вы отдали перстень, мёртв, — сказала она своим настоящим голосом — низким, холодным, лишённым притворной хрипотцы. — Как и все его люди. Особняк Блэквуда сгорел. Ваш заказ не выполнен. И вы, барон, кое-что мне задолжали. Но не золото. Кое-что другое.

Барон замер. Кубок в его руке дрогнул, и несколько тёмных капель упало на столешницу, расплываясь по бумагам кровавыми кляксами. Он смотрел на неё с ужасом, который пытался — и не мог — скрыть за яростью.

— Ты… — выдохнул он.

— Я, — подтвердила Вир’эйн и сделала шаг вперёд. — Доброе утро, ваше сиятельство. Кажется, у нас с вами незаконченное дело.

Барон стоял у стола, вцепившись в кубок так, что побелели костяшки, и смотрел на неё с тем особым выражением, какое бывает у человека, увидевшего собственную смерть. Не ту, что мерещится в кошмарах, — размытую, далёкую, которую можно отсрочить молитвой или золотом, — а вполне осязаемую, стоящую в трёх шагах, в сером шерстяном платье, с холодной улыбкой на бледных губах. Он узнал её. Наконец-то. Несмотря на парик, несмотря на воск и пудру, он узнал этот взгляд — зелёный, с узким вертикальным зрачком, взгляд змеи, которая уже загнала добычу в угол.

— Ты… — выдохнул он повторно, и голос его сорвался на свистящий шёпот. — Этого не может быть. Гарет…

— Гарет передаёт извинения, — перебила Вир’эйн. Она неторопливо стянула перчатку с правой руки и показала перстень — тот самый, с волчьей головой, — прежде чем швырнуть его на стол. Перстень покатился по столешнице, звякнул о серебряный подстаканник и замер. — У него возникли неотложные дела в ином мире. Как и у всех его людей. Шестеро, барон. Шестеро хороших бойцов. Вы могли бы нанять дюжину, и результат был бы тем же. Просто дюжина обошлась бы вам дороже.

Крейг судорожно дёрнул ворот рубахи, будто тот душил его. Кадык заходил вверх-вниз по горлу, точно поплавок в шторм. В камине треснуло полено, выбросив сноп искр, и барон вздрогнул всем телом. Пахло страхом — кислым, едким, перебивающим даже можжевеловый дым из жаровни. Вир’эйн знала этот запах. Она чуяла его так же отчётливо, как гончая чует подраненного зайца.

— Подожди, — заговорил он быстро, выставив перед собой ладонь, точно этот жалкий жест мог её остановить. — Подожди. Я заплачу. Втрое. Впятеро. Назови цену. Я богат, ты знаешь. Замок, земли, золото — всё, что пожелаешь. Хочешь поместье? Я подарю тебе поместье. Хочешь титул? Я похлопочу перед герцогом. Только не…

— Не что? — Она склонила голову набок, разглядывая его с ленивым, почти кошачьим интересом. — Не убивай тебя? А ты сам — ты собирался оставить меня в живых, барон? Ты дал мне аванс и тут же нанял Гарета. Двойное предательство. Даже по меркам твоей породы это перебор.

— Я испугался! — выкрикнул он, и в крике этом было больше злости на самого себя, чем мольбы о пощаде. — Ты бы выяснила. Рано или поздно выяснила бы, что я сделал с Блэквудом. И пришла бы за мной. Я должен был защититься. Должен был обезопасить себя. Это не личное.

— Для меня — личное, — отрезала она. — Ты хотел меня убить. Хотел, чтобы меня прикончили в тёмном коридоре, как бешеную собаку, и бросили гнить в горящем доме. Ты даже не дал мне шанса. А я, знаешь ли, ценю, когда мне дают шанс. Поэтому дам его тебе. Один. Только один.

Она вынула из рукава сложенный вчетверо пергамент — ту самую записку, что забрала у мёртвого Гарета, — и бросила на стол рядом с перстнем. Бумага развернулась, и барон увидел собственный почерк, собственную подпись, собственную печать. Улика. Неопровержимая. Он смотрел на неё, точно на змею, и лицо его посерело.

— Я могла бы убить тебя сразу, — продолжила она тем же ровным тоном. — Войти и перерезать горло. Но я хочу, чтобы ты понял. Хочу, чтобы ты знал, за что умираешь. Таков мой шанс. Понимание. Большего ты не заслужил.

Крейг облизнул пересохшие губы. Взгляд его заметался по комнате — дверь заперта, стража далеко; окно забрано решёткой, да и высоко; оружие на стене декоративное, бесполезное в драке. Он был в ловушке. В собственных покоях, в собственном замке, с собственной стражей за дверью — и всё равно в ловушке, из которой не было выхода.

— Ты не выйдешь отсюда живой, — сказал он, цепляясь за последнюю соломинку. — Убьёшь меня — и мои люди разорвут тебя на части. Ты не пройдёшь мимо стражи.

— Пройду, — спокойно ответила она. — Так же, как вошла. Твои люди не видели моего лица — они видели парик, пудру и серое платье. А когда я уйду, они увидят заплаканную просительницу, которую барон грубо выставил за дверь. Или не увидят вовсе, если я воспользуюсь чёрным ходом. В таких замках всегда есть чёрный ход. Обычно — рядом с кухней. Я права?

Барон ничего не ответил, но желваки на его скулах заходили ходуном. Она была права. Чёрный ход существовал — старый, ещё с прошлой войны, когда замок осаждали соседи Крейга и слугам понадобился тайный лаз за водой. О нём знали немногие. Но она знала — потому что такие вещи въедаются в кровь наёмницы, как известь въедается в кости старых покойников.

Крейг вдруг выпрямился. Страх в его глазах сменился чем-то иным — отчаянной, лихорадочной хитростью, какая просыпается даже в самом жалком трусе, загнанном в угол. Он медленно, стараясь не делать резких движений, потянулся к шнурку колокольчика, что свисал у камина.

— Позволь хотя бы проститься по-человечески, — сказал он. — Я прикажу подать вина. Хорошего вина. Из моих личных запасов. Мы выпьем. Как цивилизованные люди. А потом… делай что должна.

Вир’эйн усмехнулась. Цивилизованные люди. Надо же.

— Что ж, — произнесла она, — я не против. Зови.

Барон дёрнул шнурок. Где-то в недрах замка зазвенел колокольчик. Прошло полминуты, затем другая, и наконец за дверью послышались торопливые шаги. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова давешнего управляющего — Олдвина Крипса.

— Ваше сиятельство?

— Вина, — приказал Крейг, и голос его звучал почти ровно, почти властно. Только рука, вцепившаяся в край стола, дрожала, как у пьяницы на похмелье. — Бутылку «Золотой лозы». И два кубка. Чистых. Самых лучших. Живо.

Олдвин скользнул по Вир’эйн быстрым, ничего не понимающим взглядом, но вопросов задавать не стал. Исчез. Шаги прошелестели по коридору и стихли. В комнате опять повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и свистящим дыханием барона, который явно обдумывал следующий ход. Какой? Может, хотел подсыпать ей снотворное? Может, планировал напасть, когда она расслабится? А может, просто тянул время, надеясь, что Олдвин догадается позвать стражу.

— Ты был прав, — нарушила молчание Вир’эйн, проходя к столу и проводя пальцем по разбросанным бумагам. — Я бы выяснила. Рано или поздно. Но ты поторопился. Ты мог бы просто заплатить мне за молчание. Я беру плату за молчание, барон. Это один из моих тарифов. А теперь поздно.

— Никогда не поздно, — выдавил Крейг.

— Поздно, — повторила она безжалостно. — Мой тариф на молчание поднялся. Теперь он стоит твоей жизни. Инфляция. Ничего личного.

Дверь снова отворилась. Олдвин Крипс вплыл в комнату с подносом в руках — пузатая бутылка тёмного стекла с сургучной печатью на горлышке, два серебряных кубка, отполированных до зеркального блеска, и маленькое блюдце с ломтиками вяленого мяса. Он поставил поднос на край стола, бутылку откупорил с ловкостью человека, проделывавшего это тысячи раз, и наполнил оба кубка до половины. Густое, тёмно-рубиновое вино пахнуло смородиной и дубовой корой.

— Свободен, — бросил барон.

Олдвин поклонился и вышел, пятясь спиной к двери, как того требовал этикет. Дверь закрылась. Они снова остались вдвоём.

Крейг взял свой кубок. Рука его дрожала, вино плескалось о серебряные края. Вир’эйн взяла свой — левой рукой, чтобы правая оставалась свободной, в дюйме от потайного кармашка в рукаве. Она поднесла кубок к лицу, вдохнула аромат, но не выпила.

— Вино не отравлено, если ты об этом думаешь, — сказал барон с нервным смешком. — Я не настолько глуп. Ты бы учуяла.

— Учуяла бы, — согласилась она. — Но у меня всё равно есть правило: никогда не пить с теми, кто пытался меня убить. Ничего личного.

Она сделала вид, что подносит кубок к губам, и одновременно — одним неуловимым движением пальцев — смазала край своего кубка крошечной каплей густого бальзама, который хранился в перстне на левой руке. Противоядие широкого спектра — не панацея, но достаточно сильное, чтобы нейтрализовать «Поцелуй Утренней Звезды» при контакте. Она не собиралась пить из этого кубка, но рисковать не хотела. Слишком много случайностей. Слишком много непредвиденного.

Барон жадно выпил половину своей порции, явно надеясь, что алкоголь притупит страх. Вир’эйн шагнула ближе, и он, инстинктивно желая её задобрить, поднял свой кубок снова. И в этот самый миг, когда он запрокинул голову для нового глотка, она качнулась вперёд — якобы потеряв равновесие на скользком каменном полу, — и ухватилась за край стола. Правая рука её на мгновение нависла над его кубком. С кончика ногтя, спрятанного под накладным восковым коготком, сорвалась прозрачная, как слеза, капля.

Она упала в тёмно-рубиновую глубину и исчезла без следа. Ни запаха. Ни цвета. Ни привкуса.

— Прошу прощения, — сказала она, выпрямляясь. — Неровный пол.

Крейг ничего не заметил. Страх и вино сделали своё дело. Он выпил, даже не взглянув на кубок, и поставил его на стол с глухим стуком. Несколько мгновений ничего не происходило. Барон смотрел на неё — всё с той же смесью ужаса и надежды, которая постепенно уступала место недоумению. Почему она не убивает? Почему медлит?