Игрушка мента

Папу, наверное, инфаркт чуть не хватил, когда он увидел свою единственную дочурку заплаканную, прикованную наручниками к батарее? Это он ещё не в курсе, что меня в туалет не пускали.

Наконец, папа вышел. Он покурил у крыльца отделения, и охранник открыл ему дверь в машине.

Папа влез ко мне на заднее сиденье и кинул мне мою сумку, которую растребушил Дёмин. Я открыла её, чтобы проверить содержимое. Может, этот мент у меня деньги украл из кошелька, кто его знает? Они же там копейки зарабатывают, поэтому и злые такие.

Машина уже тронулась с места, когда я обнаружила, что не хватает ключей от моей спортивки.

– Пап, тормози! – потребовала я. – Ключи от моей машины...

– Я забрал, – сообщил папа. – Теперь Игорь будет возить тебя в университет и забирать.

– Что?

– Карты твои я тоже заблокировал. Хватит с меня, блять!

Сказать, что я была в шоке – не сказать ничего. Я смотрела на отца непонимающим взглядом, а он на меня вообще не смотрел. Отвернулся в окно и едет. Что происходит?

– Я не знаю, что там тебе наговорил этот мусор...

– Замолчи! – взорвался папа, повернувшись ко мне, и мне стало страшно. – Ничего нового он мне не сказал. По всему интернету гуляют ролики, как моя дочь меня позорит!

Эти уроды всё же слили видосы в сеть? Вот же гадство!

– Папа, всё вообще не так, как ты думаешь. Этот Дёмин...

– Завтра вернёшь награбленное и извинишься перед персоналом магазина, – продолжил отец, как будто вообще меня не слушал.

– Я не буду этого делать! Я ни в чём не виновата! – упрямо заявила я.

– Я сейчас остановлю машину и высажу тебя, Женька! – пригрозил отец. – Пиздуй на все четыре стороны. Тебе уже двадцать лет. Пора жить своей жизнью. Мне не звони. Забудь, что я вообще существую, раз такая умная!

Я прикусила язык, потому что возразить было нечего. Идти мне было некуда, жить не на что. К тому же за мою учёбу тоже было нужно кому-то платить.

Я не собиралась жить в подворотне, в то время, как моя мачеха Светка пьёт шампанское на Мальдивах.

– Ладно, извинюсь, – буркнула я. – Ключи от машины отдай тогда. Я без машины не могу.

– Сможешь. С сегодняшнего дня ты под домашним арестом. Она тебе не понадобится, как и карты. Зачем тебе деньги, если ты воруешь?

– Это слишком сурово, папа.

– Это не всё, Евгения. Перед этим, как ты его назвала "мусором" тоже придётся извиниться.

– Нет, только не это! – воскликнула я и разревелась в голос. – Папа, пожалуйста! Он ужасный человек.

– Ужасный человек – это ты, Женя. И ты охуела в край! Пора начать отвечать за свои поступки.

Вернуть украденное... Извиниться...

Перед этим мусором в погонах.

Это был не просто конец света. Это было хуже. Дёмин сломал мой мир. Он показал мне, что я никто. Противная, избалованная девчонка, которой перекрыли кислород.

Но самый страшный удар нанёс мне не майор. Его нанёс мой отец. И этот удар был подлым, почти смертельным и незаслуженным.

5. Глеб

Дверь закрылась за этой разбалованной фурией, и в кабинете стало легче дышать. Я стоял, опершись о стол, и чувствовал, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя лишь привычную, свинцовую усталость.

Ермолов, повернулся ко мне. Я ожидал всего: ледяного высокомерия, завуалированных угроз, попытки давить авторитетом. Я был готов ко всему, кроме того, что последовало.

Он не стал ничего говорить о поступке Евгении. Не стал оправдывать дочь. Он просто ссутулился. Плечи этого могучего, уверенного в себе человека вдруг обвисли. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была такая неподдельная, измотанная заёбанность, что я её узнал. Она была моей собственной.

– Глеб Михайлович, – его голос был глухим, без единой нотки пафоса. – Прошу прощения. За её поведение. За то, что отняли у вас время.

Я молчал, наблюдая. Это был не блеф, не отмазка богатого папаши. Это было просто по-человечески.

– Сам не знаю, как так вышло... Воспитывал один, – он продолжил, глядя куда-то мимо меня, в стену. – После жены баловал. Спускал всё. Думал, деньгами откуплюсь. А в итогe – он горько усмехнулся, – в итоге вырастил монстра, который позорит мою фамилию.

Он посмотрел на меня прямо. И в его глазах я не увидел ни капли лжи. Только стыд и солидарность. Солидарность мужчины, который тоже несёт свой крест, пусть и совершенно иной.

Ермолов достал портмоне и вытащил одним движением из него всю наличку.

– За беспокойство, – положил он на стол приличную стопочку новеньких крупных купюр. – Если мало...

– Уберите! – резко ответил я.

Я никогда не отказывался от денег. Если можно было взять, я всегда брал. Всегда.

А сегодня...

– Я же от чистого сердца, – настаивал Аркадий Николаевич. – Наверняка у вас есть дела поважнее?

– Я же сказал...

– Идейный, что ли? – прозвучало, как насмешка, но деньги Ермолов убрал. Потом протянул мне руку. После секундной паузы я пожал её. Его рукопожатие было крепким, честным. – Спасибо, майор. Спасибо...

Он вышел, оставив меня в полном недоумении.

Ермолов оказался нормальным мужиком. Не отцом-подлецом, покрывающим негодяйку, а человеком, который увидел проблему и принял её, не пытаясь свалить на других. Который извинился не потому, что должен, а потому, что был по-настоящему зол и расстроен.

Я сел в кресло, всё ещё чувствуя в своей ладони тепло его рукопожатия. Впервые за долгие годы в моё равнодушие пробилось что-то похожее на уважение и ещё более горькое осознание.

Иногда самое тяжёлое наказание для такого человека, как я, – это столкнуться с чьей-то нормальностью. Она заставляет острее чувствовать всю уёбищность собственного, искалеченного мира.

Почти в полночь дверь моей квартиры захлопнулась, отсекая от меня внешний мир.

Тишина.

Наконец-то тишина. Не та, что в участке – напряжённая, наполненная гулом голосов, скрипом стульев и вонью чужих проблем. А моя. Гробовая, безжизненная и успокаивающая.

Щёлкнув выключателем, я смачно выматерился и вернулся на площадку. Электричества в квартире не было, потому что я снова забыл заплатить за него.

Открыв щиток, привычным движением я сдёрнул жёлтый скотч опломбировки с рубильника и поднял его вверх.

Свет в прихожей вспыхнул, и я вернулся в свою берлогу. По-другому и не скажешь.

Прихожая была крошечной. На вешалке висело два безликих тёмных свитера, куртка и сменный комплект формы. Ничего лишнего.

Пол под ногами был холодным, линолеум протёрся до основы в местах самого частого хождения.

Я скинул куртку, бросил её в угол и прошёл в зал. Вернее, в комнату, которая служила всем сразу. Спальней, гостиной, кабинетом и хранилищем для зимней резины.

Воздух был спёртым, прокуренным. Я никогда не распахивал окно настежь. Боялся, что внутрь ворвутся чужие звуки, чужие жизни, которые мне были не нужны.

В центре стоял потёртый диван. На нём скомканная постель. Рядом журнальный столик, заваленный бумагами, пепельницей с окурками и пустой кружкой.

Никакого телевизора, который тупо не было времени смотреть.

У стены простой деревянный стол. Мой рабочий. На нём ноутбук, стопка законспектированных дел, несколько карандашей, заточенных до остроты иголки. И фотография в простой железной рамке. Старая, выцветшая. Я на ней совсем щегол, а рядом

Я резко отвёл взгляд и ушёл на кухню, где всё было таким же убогим и пустым. В раковине грязная посуда, древняя плита, на которой стоял сиротливо чайник. Духовкой я ни разу не пользовался. Внутри духового шкафа, под нижней панелью внутренней облицовки я хранил разные важные бумажки, компрометирующие нужных мне людишек. По своему опыту знал, что при обыске туда никто не заглядывает, пока никто не додумался ещё на моём веку, так что место было вполне безопасным, если не включать духовку.

У меня была ещё спальня, но она стояла закрытой за ненадобностью. Там я хранил рулоны обоев, которые купил в надежде, что однажды я сделаю ремонт. Сколько прошло времени? Пять, десять лет?

Я даже кровать купил. Большую, двуспальную, но она так и осталась стоять в упаковке.

Баб я домой не водил, трахал, где придётся. А меня и диван устраивал.

Я подошёл к раковине, сполоснул лицо ледяной водой. Вода стекала по коже, смывая остатки дня – адреналин от поимки той мажорки, её визг, её ненавидящий взгляд, усталое лицо её отца.

Развалившись на диване, я глотнул крепкий чёрный кофе и закурил, глядя в потолок. В берлоге было уныло, пусто, но вполне комфортно. Здесь не на кого было давить, не нужно было быть майором Дёминым. Здесь можно было просто быть никем. Мешком из плоти и костей, уставшим от собственного существования.

И в этой гнетущей, привычной тишине я оставался наедине с собой, со своим долгом, со своей пустотой. И с тенью той самой фотографии на столе, которую я так и не решался убрать.

Фотография.

Она стояла на столе, как незаживающая рана, которую я бередил каждый день. Простая, китайская железная рамка, уже слегка проржавевшая по углам. Стекло, которое я никогда не протирал, покрылось тонким слоем пыли, смягчая черты лиц.

Снимок был старый, ещё плёночный, цвета выцвели до грязно-жёлтых и блёкло-голубых оттенков. На нём я. Мне было лет двадцать пять. Не майор, а лейтенантик, только что выпустившийся из академии. Лицо другое. Не заросшее щетиной, не иссечённое морщинами усталости и цинизма. В глазах не безразличие, а какой-то глупый, наивный огонь. Вера в то, что я могу что-то изменить.

И она. Рядом. Прижавшись ко мне плечом.

Катя.

Её светлые волосы были заплетены в одну толстую косу, перекинутую через плечо. Она смеялась, щурясь от солнца, и в уголках её глаз собрались лучики счастья. На ней было простое ситцевое платье, и своей рукой, тонкой и жилистой, она сжимала мою руку так крепко, словно боялась, что я уйду.

Мы стояли на фоне водоёма, на самом деле грязного городского канала, но на снимке это выглядело как идиллия.

Счастье. Глупое, простое, беззаботное.

Кати не стало через полгода после этого снимка. Глупая, нелепая случайность. Пьяный водитель, скользкая дорога. Одна секунда.

Сынок депутата, которого отмазал папаша. Я рвал и метал, требуя справедливости и возмездия, но всё было без толку. А потом этот сопляк просто сдох от передоза.

Я хотел его покарать. Я. Это должен был быть я. А он просто взял и подох. Вместо того, чтобы мучиться, нести наказание, каяться.

Он исчез, а я остался.

Нет, я не пошёл под откос. Я не запил. Я как будто зацементировался. Стал тем, кто я есть. Железной машиной, которая не даёт сбоев. Которая не привязывается, не сочувствует, не сопереживает. Которая живёт в берлоге и ест «Бичпакеты», потому что это просто топливо. Которая презирает таких, как Ермолова, потому что они играют в опасные игры с жизнью, которую сами не ценят.

Я никогда не убирал фотографию. Она была моим напоминанием. Не о любви, нет.

О том, что любая уязвимость будет использована против тебя миром. Что за любым светом придёт тьма.

Я сделал последнюю затяжку, потушил окурок и откинулся на подушку, закрыв глаза. Но даже сквозь веки я видел Катю – улыбающуюся, полную жизни, на фоне той самой, давно не существующей речки.

Самое страшное наказание, которое я мог придумать себе, чтобы хоть что-то чувствовать. Расковыривать каждый день эту рану, чтобы убеждаться, что я всё ещё жив.

6. Женя

Машина отца неслась по вечернему городу, а я сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и молчала. Боялась даже рот открыть, потому что знала, что любое слово вызовет новый шквал нотаций.

Едва джип замер у крыльца нашего особняка, я выскочила, не дожидаясь, пока водитель папы откроет мне дверь, как делал всегда. Я мчалась по мраморным ступеням, желая поскорее смыть с себя всё: запах полицейского участка, запах майора, запах унижения.

Я долго стояла под струями воды, пытаясь стереть с себя память о прикосновениях ужасного мента.

Особенно одно.

Перед глазами, как навязчивая картинка, стоял он – майор Дёмин. Его потемневшие, холодные глаза, в которых не было ни капли страха перед моими угрозами. Его низкий, ровный голос, проникающий в душу. И его рука

Я провела пальцами по коже на талии, точно по тому месту, где его пальцы, твёрдые и уверенные, трогали меня, забравшись под ткань моей рубашки. Память тела оказалась живее памяти разума. Я снова почувствовала этот контакт – порочный, обжигающий. Жёсткий нажим его ладони, тепло, исходящее от его кожи. Живот сжался, по коже побежали мурашки, будто это майор трогал меня прямо сейчас.

Это было оскорбительно. Унизительно. Это было посягательством на мою неприкосновенность.

Сквозь мою кипящую ненависть, как ядовитый сорняк, пробивалось нечто другое, отчего становилось ещё противнее. В его жестокости была какая-то дикая, животная сила. В его невозмутимости – пугающая уверенность.

Дёмин не был похож на плюшевых мальчиков из моего окружения, которые прыгали вокруг меня, как щенки. Он был мужественным, взрослым, зрелым, опасным. И от этого по спине пробегал не только холодок страха, но и странный, предательский трепет.

Я вышла из душа, завернулась в махровый халат и, уставившись на своё отражение в зеркале, попыталась представить его рядом. Не в его кабинете, а здесь. Его сильные руки на моих плечах. Его взгляд, пристальный и властный. Жар дыхания на моей шее...

От этой мысли по телу разлилось тепло, смешанное со стыдом.

Было что-то невероятно сексуальное в этой самой, ненавистной мне силе. Это... возбуждало.

Для таких случаев снимают те самые порно ролики с наручниками и полицейскими? Надо будет глянуть на досуге.

Ужин был похож на изощрённую пытку. Я сидела, отодвинув тарелку с идеально приготовленным стейком, и чувствовала, как каждый мускул на моём теле напряжён до предела.

Появление Максима не стало утешением. Его круглая, чуть туповатая физиономия, его накачанные от занятий боксом плечи – всё это сегодня казалось бесячим и дешёвым. Он был мальчиком, а сегодня я столкнулась с мужчиной.

Отец молчал, пока Максим со Светкой трещали о какой-то фигне. А потом папа отложил вилку, и я поняла: сейчас начнётся.

– Нашу принцессу сегодня чуть не упекли в тюрьму, – его голос прозвучал ровно, но каждый удар был отточен, как лезвие. Он смотрел на Максима. – За воровство в магазине.

Максим поперхнулся водой. Его глаза округлились.

– Боже, Жень Серьёзно?

Но прежде чем я успела что-то бросить ему в ответ, с другой стороны стола раздался сладкий, омерзительный голосок.

– Аркаша, ну зачем ты так? – это сказала моя драгоценная мачеха. Она отодвинула салфетку, и её силиконовая грудь, оплаченная моим отцом, упруго подпрыгнула. – Ну, подумаешь, баловство! Девочке скучно, она поприкалывалась. Все через это проходят.

Я смотрела на неё, и ненависть подкатывала к горлу кислым комком. Эта мымра была всего на десять лет старше меня. Она вечно играла в добрую фею и заступалась за Макса. Почему? Может, потому, что он был из «народа», как она сама когда-то, и его присутствие слегка уравновешивало этот давящий пафос нашего дома? А может, ей просто нравилось меня бесить, показывая свою мнимую снисходительность?

– Это не баловство, Светлана, – холодно парировал отец. – Это уголовно наказуемое деяние. И её поймали. С позором.

– Ну, поймали и поймали, – она взмахнула наращенными ресницами. – Макс, ты бы лучше за своей девушкой приглядывал? Держал бы крепче, она бы по магазинам одна не шлялась.

Максим смущённо хмыкнул, и его уши покраснели. Этот идиот даже не понимал, что его просто используют в этой идиотской игре.

Каждое их слово, каждый взгляд подливали масла в огонь, который пылал у меня внутри. Они сидели тут, в отцовском доме с дорогим вином и едой, и разговаривали обо мне, как о непослушной собачке.

Я ненавидела их всех. Отца – за его публичную порку. Светку – за её лицемерное заступничество. Макса – за его слабость и недалёкость.

– Хватит! – вырвалось у меня наконец. – Надоели! Вы меня уже достали!

Я выбежала из столовой и заперлась в своей комнате.

Через пять минут дверь в моей спальне тихо скрипнула. Я лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, не желая никого видеть и слышать.

– Жень – послышался неуверенный голос Макса.

Я не повернулась. Слышала, как он крадётся по мягкому ковру, как присаживается на край матраса. Его тяжёлая, знакомая рука легла на моё плечо.

– Не кипятись, успокойся, – он пробормотал, и его губы прикоснулись к моей шее.

Его поцелуй был влажным, настойчивым. Пах он каким-то стрёмным туалетным освежителем и потом. Раньше меня это не раздражало.

А сейчас Сейчас его прикосновения казались неприятными, навязчивыми. Они не успокаивали, а вызывали тошноту. Перед глазами, как приклеенное стояло другое лицо. Хмурое, с голубыми глазами и твёрдым подбородком. Руки, которые сжимали не с неуверенной лаской, а с железной, неоспоримой силой.

– Отстань, Макс, – я резко дёрнула плечом, сбрасывая его руку.

– Да ладно тебе, – он попытался приобнять меня снова, его дыхание стало учащённым. – Всё уже прошло. Забудь.

«Забудь»? Легко сказать. А как забыть тот взгляд? Как забыть ощущение его пальцев на своей коже, под рубашкой? Это воспоминание было, как ожог – саднило, пульсировало и не давало покоя.

Я перевернулась на спину и уставилась на Макса.

– Жень, мы уже год встречаемся... Может, пора перейти к чему-то более серьёзному?

Руки Макса ухватились за мою грудь, но это вызвало ещё большее отторжение во мне.

И тут во мне что-то щёлкнуло. Да. Именно так.

– Ты должен за меня отомстить, – требовательно выдохнула я.

Макс замер, и его любовный пыл мгновенно угас.

– Что? – он не понял.

– Этот мент. Майор Дёмин. Ты должен найти его и отпиздить. Так, чтобы он запомнил. Чтобы ему, твари, мало не показалось!

Я села, поправляя на себе одежду. Ярость, которую я не могла выплеснуть на отца и Светку, нашла себе выход. Я представила, как Макс, с его кулаками боксёра, бьёт этого Дёмина. Как тот самый железный, непробиваемый взгляд наполняется болью и унижением. От этой картинки по телу разлилось сладкое, мстительное удовлетворение.

– Пиздец... Женька, ты в своём уме? – Макс смотрел на меня с глупым изумлением. – Это же коп. Меня самого потом в тюрьму упекут!

– Ты что, зассал? – я язвительно рассмеялась, вставая с кровати. – Ты же всё время хвастаешься, какой ты крутой боксёр на ринге! А на деле не можешь даже за свою девушку постоять? Он меня оскорбил, и я требую возмездия!

Я видела, как он внутренне сжимается. Его мужское самолюбие столкнулось с примитивным инстинктом самосохранения и проигрывало с позором.

– Это не по-пацански, – пробормотал он, отводя взгляд. – С ментами так не шутят.

– Ты что, меня совсем не любишь? – взвизгнула я. – Пошёл ты на хуй, Макс!

– Жень...

– Убирайся! Видеть тебя не хочу, трус вонючий! Между нами всё кончено!

Он не заставил себя ждать. Вышел, по-собачьи поджав хвост. Дверь закрылась, и я снова осталась одна.

Мстить за себя походу придётся мне самой. И я не знала, как, но знала, что обязана это сделать.

7. Женя

Утро пришло слишком быстро. Я лежала, уставившись в потолок, и слушала, как за стенами моего кокона-спальни просыпается дом. Привычные звуки: шаги горничной, отдалённый гул кофемашины, голос отца по телефону.

Сегодня эти звуки казались зловещими. Каждое из них было напоминанием: сейчас придётся выйти. Сейчас придётся столкнуться с миром.

Я не знала, как появиться в универе.

Мысль об этом заставляла сердце бешено колотиться, а ладони становились ледяными и влажными. Я представила себе длинный коридор, полный любопытных, хихикающих лиц. Все они уже видели эти видосы, набравшие тысячи просмотров. Видели, как меня, Евгению Ермолову, волокут, как щенка, за шиворот. Видели моё заплаканное, перекошенное от ярости лицо на тех самых видео, что снимали мои же «друзья».

«Принцессу – в наручники!»– эта фраза, которую я сама мысленно придумала вчера, теперь казалась реальным заголовком над всей моей жизнью.

Я медленно поднялась с кровати и подошла к окну. Моя тачка сиротливо стояла во дворе, но ключей у меня не было. Мне предстояло ехать вместе с отцом в универ – уже одно это было унижением.

Я долго стояла перед гардеробом, перебирая платья, костюмы, джинсы. Всё казалось неправильным. Слишком яркое выглядело бы как вызов, как попытка прикрыть роскошью свой позор. Слишком простое – признание поражения. В конце концов, я надела простые чёрные брюки и серый свитер, словно пытаясь стать невидимкой.

Спускаясь по лестнице, я почувствовала на себе взгляд. Светка стояла в дверях гостиной с чашкой кофе, и на её лице играла едва заметная, торжествующая улыбка. Она ничего не сказала. Ей и не нужно было ничего говорить. Её взгляд был весьма красноречив: «Ну что, королева, как ощущения после падения с трона?»

Я проигнорировала её, прошла на кухню, но не могла заставить себя проглотить ни куска. Казалось, что любой съеденный завтрак тут же выскочит наружу от одного только напряжения.

– Жень, давай поговорим? – сказал папа по дороге в университет.

Моё сердце ёкнуло. Надежда. Жалкая, ничтожная надежда тронула душу.

– Ты осознала свою вину? – спросил он без предисловий. Его взгляд был тяжёлым, как гиря.

Я кивнула, опустив глаза. Что ещё мне оставалось делать?

– И раскаиваешься?

– Да, – прошептала я, сжимая пальцы. Раскаиваюсь лишь в том, что попалась.

– Хорошо. Тогда докажи. Сними на видео свои извинения. Обратись к администрации магазина, продавцам и к тому майору. Скажи всё, что должна сказать. Искренне.

– Пап – голос мой дрогнул. – Зачем снимать? Ты мне не веришь?

– Нет, – его слово отрезало все возражения. – Ты публично опозорила своё имя. Публично же и будешь заглаживать вину. Извинения покажешь мне, и тогда мы поговорим о твоих картах и машине.

Он не стал говорить «верну». Он сказал: «может быть, поговорим». И это было хуже любого отказа. Это была пытка надеждой.

– Ладно, – обречённо выдавила я из себя.

– Доченька, я очень тебя люблю, – вдруг произнёс папа и обнял меня. – Я волнуюсь. Знаю, что мало уделяю тебе внимания... Хочешь, поедем на каникулах отдохнём? Вдвоём?

– Без Светки? – удивилась я.

– Только ты и я. Место сама выбери.

Папа чмокнул меня в висок, и я поняла, что он не безнадёжен. Ещё не всё потеряно.

С удовольствием посмотрю на лицо мачехи, когда папа скажет, что мы не берём её с собой в путешествие. Только ради этого можно было поехать.

Стоило машине остановиться у главного корпуса университета, как моё горло сжалось. Я видела их. Группы студентов, которые, казалось, смотрели прямо на меня. Мне почудился сдавленный смех, шёпот за спиной.

Я сделала глубокий вдох, подняла подбородок и вышла из машины, пытаясь придать своему лицу привычное, надменное выражение.

Но стоило мне сделать первые шаги, как чей-то громкий, фальшивый кашель донёсся из толпы: «Кхе-кхе Держи вора!»

Хохот. Громкий, неприкрытый. Кто-то другой крикнул: «Принцесса, а где твоя корона?»

Я шла, глядя прямо перед собой, но щёки пылали огнём. Каждый мой шаг отдавался в висках. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, ощущался как физический удар. Они не просто смеялись. Они радовались моему падению. Радовались, что королева, наконец, оказалась в грязи, где и должно быть её место.

– Не обращай на них внимания! – раздался голос Дианы рядом со мной. – Они просто завидуют твоему успеху.

– Какому, блять, успеху? Зачем вы выложили видосы? – набросилась я на подругу.

– Это Тёма! Я ничего такого не делала, клянусь!

Разницы уже не было, кто именно меня подставил. Дело сделано. Подруга с пристрастием допросила меня о том, что было в ментовке.

– И теперь папа требует, чтобы я сняла на телефон, как я извиняюсь, иначе я остаюсь без бабок и тачки, – жаловалась я. – Но самое стрёмное, что и перед этим мусором придётся извиняться. Я его убить готова, понимаешь?

– А он ничего такой... Этот майор, – мечтательно протянула Диана, и меня передёрнуло. – Высокий и на лицо симпотный.

– Ты меня вообще слушаешь? Он конченый! Я хочу ему отомстить, но не знаю как.

– Попроси его при встрече показать член, – захихикала Диана.

– Чего?

– Спроси, мол, вы такой злой, потому что у вас член крошечный? Поэтому вы отыгрываетесь на красивых, беззащитных девушках? А потом попроси его показать причиндалы. Он, естественно, ничего показывать не станет, и это будет выглядеть как признание факта.

– Он мне голову оторвёт за такие вопросики, – покачала я головой, потому что идея Дианы казалась мне безумием.

– Да ничего он тебе не сделает. Ты, главное, видос сними, и позор ему обеспечен. Он на весь мир прославится со своей маленькой пиписькой.