Эхо мёртвого города

— Я знаю, что это невозможно! — Джек повысил голос, но тут же осекся, вспомнив о ватной пустоте вокруг. Он подошел и сел на ступеньку ниже неё, намеренно принижая себя, чтобы не давить сверху вниз, хотя физически ощущал себя гигантом рядом с ней. — Но это случилось. И я... я слышу то, чего быть не должно.

— Галлюцинации? — саркастично подсказала она, возвращаясь взглядом к мёртвому телефону.

— Эхо, — твердо сказал он, глядя ей прямо в затылок. — Я слышу эхо прошлого. Стук кирок под домом. Плач ребенка. Голоса.

Лили закатила глаза, и этот жест был таким знакомым, что у Джека защемило сердце.

— Классика. Папа-алкоголик слышит голоса. Может, тебе стоит вернуться в клинику? Или сразу в психушку?

Слово «психушка» ударило его наотмашь, звонче любого крика. Он действительно лежал там, в стерильной палате с мягкими стенами, после того как гроб Марты опустили в землю. Но он выбрался оттуда чистым и трезвым уже полгода. И сейчас он был абсолютно, пугающе трезв.

— Лили, послушай меня, — Джек потянулся к её руке, движимый инстинктом защитить своё дитя, но она резко отдернула её, словно его прикосновение было ядовитым пауком.

— Не трогай меня!

Джек убрал руку и сжал её в кулак так, что ногти впились в ладонь, оставив полумесяцы боли. Боль была реальной. Хороший знак.

— Хорошо. Не буду трогать. Но просто... просто посмотри на меня. Я знаю, что я облажался. Я знаю, что я был плохим отцом и ужасным мужем для твоей мамы. Я всё это знаю. Но сейчас... сейчас я единственный, кто понимает, что происходит в этом чертовом городе!

Он встал, дрожа от бессилия и злости, и направился к старому сараю для инструментов, который стоял у забора, покосившись набок, как пьяница. Ржавый навесной замок поддался не сразу — Джек дергал его с такой слепой яростью, что чуть не вырвал петли вместе с деревом. Наконец дужка выскочила из скобы с жалобным визгом (скрип он помнил, но не слышал). Он распахнул скрипучую дверь и начал рыться в хламе, накопленном за десятилетия.

Лили наблюдала за ним со своего насеста со смесью усталого любопытства и брезгливости.

— Что ты там ищешь? Свою потерянную совесть?

Джек выпрямился, держа в руках старую катушечную магнитолу «Akai» и моток пыльного провода. Это была рухлядь из 80-х, монумент ушедшей эпохи, который он притащил сюда после закрытия радиостанции «WZED», когда цифровые технологии сожрали аналоговый мир.

— Нет. Доказательство.

Он вернулся к крыльцу и поставил тяжелый металлический ящик на бетонную ступеньку ровно между ними. Это был жест перемирия, создание нейтральной полосы из металла и пластика.

— Помнишь эту штуку? — спросил он, подключая провод к динамику.

Лили равнодушно пожала плечами:

— Старая рухлядь из твоего сарая.

— Это профессиональный рекордер с направленным микрофоном-пушкой, — поправил Джек, устанавливая массивный микрофон на штатив и направляя его вниз, в узкую щель между досками крыльца — туда, откуда, как ему казалось, доносился стук кирки. — Он умеет отделять нужный звук от фонового шума лучше любого цифрового дерьма. У него есть душа.

Он нажал кнопку «Запись». Катушки медленно, с ленивым достоинством начали вращаться.

В мире стояла абсолютная, звенящая в костях тишина. Ни пения птиц, ни гула далеких машин, ни шелеста листвы. Только мерное гудение работающего мотора магнитофона — единственный живой звук в радиусе мили, пульсирующее сердце их маленького островка реальности.

Прошла минута. Две. Запись шипела белым шумом.

Лили начала терять терпение:

— Ну и? Ты записал тишину? Поздравляю, папочка, ты гений. Твоя теория блестяще подтвердилась.

Джек не ответил. Он напряженно вслушивался в свои наушники, подключенные к выходу рекордера. Его лицо было бледным как мел, а кожа натянулась на скулах. Он видел, как медленно крутятся катушки, наматывая пустоту этого нового мира на коричневую пленку, словно выпуская кишки тишины.

А потом он услышал это через микрофон так чётко, словно источник звука находился прямо у него в черепной коробке.

Клак-клак-клак...

Стук кирки о неподатливый гранит. Монотонный, неумолимый, рабочий ритм ада.

Уиииии...

Протяжный, мучительный скрип несмазанного вагонеточного колеса где-то глубоко внизу, пробирающий до самого нутра.

Помогите... Кто-нибудь...

Хриплый мужской голос, полный отчаяния и пыли, идущий из глубины шахты.

Джек нажал кнопку «Стоп». Катушки замерли. Он снял наушники дрожащими руками, которые вдруг стали чужими, и посмотрел на Лили. В его глазах был первобытный страх, но теперь к нему примешивалась отчаянная, безумная надежда.

Он перемотал пленку назад и нажал «Play» уже через встроенный динамик магнитолы.

Сначала был только шум ленты — тихое, уютное шипение белого шума.

А затем из динамика раздался звук:

Клак-клак-клак...

Лили вздрогнула всем телом, будто её ударило током. Она перестала дышать. Её глаза расширились от ужаса и неверия, став огромными, как блюдца. Звук был глухим, металлическим и абсолютно реальным. Он доносился не из-под пола — он шёл из динамика старого магнитофона.

Уиииии...

Скрип колеса заставил её побледнеть ещё сильнее, превращая кожу в восковую маску.

Джек остановил запись. В наступившей (уже привычной) тишине они смотрели друг на друга через железный ящик магнитолы. Пропасть между ними исчезла, смытая волной общего кошмара.

— Что... что это? — прошептала Лили.В её голосе больше не было сарказма или презрения. Только первобытный ужас ребёнка, который узнал, что монстры под кроватью действительно существуют и они очень голодны.

Джек сел рядом с ней на крыльцо. На этот раз она не отодвинулась. Он пах старым деревом, табаком и отчаянием.

— Это то, что убило город сорок лет назад, — тихо сказал он, глядя на свои руки. — То, что они замуровали в шахте под нами. Оно спало все эти годы, питаясь эхом наших жизней. А теперь оно проснулось от голода... и оно пожирает звук нашего мира, чтобы стать сильнее.

Он посмотрел дочери прямо в глаза — впервые за долгое время по-настоящему посмотрел, а не прятал взгляд от стыда.

— И оно знает нас с тобой по именам, Лили. Оно звало тебя сегодня утром своим плачем?

Она молча кивнула, боясь произнести хоть слово и разрушить хрупкую реальность этого момента примирения перед лицом общего ужаса.

Джек обнял её за плечи и прижал к себе. Она не сопротивлялась. Напротив, она прильнула к нему, ища защиты, которой он так долго её лишал. Она дрожала всем телом.

— Я не знаю, что это такое и как его остановить, — признался он честно, вдыхая запах её волос. — Но я клянусь тебе могилой твоей матери: я сделаю всё, чтобы защитить тебя от этого дерьма. Слышишь? Всё.

Лили уткнулась лицом ему в плечо и наконец заплакала — беззвучно, сотрясаясь от рыданий в этой ватной тишине нового мира. Джек гладил её по волосам и смотрел на мертвый лес за забором.

Он знал одно: прятаться больше нельзя. Если эта тварь знает их имена...

Значит, скоро она придет за ними сама.

***

Они вышли из дома через полчаса. Лили умылась, пытаясь скрыть следы слез, но глаза всё равно были красными и испуганными. Она прижимала к груди старый кассетный плеер Джека, словно это был защитный амулет. Джек нес на плече магнитолу «Akai» и моток кабеля. Тяжелый направленный микрофон-пушку он держал в руке, как оружие.

Город Рэд-Хилл выглядел так, будто его поставили на паузу.

На главной улице стояла патрульная машина шерифа с распахнутыми дверями. Рядом, прислонившись к капоту, стоял сам Хэнк Мэлоун. Огромный, похожий на медведя мужчина, который раньше решал все проблемы одним своим видом, сейчас выглядел потерянным ребенком. Он смотрел на свои руки, шевелил пальцами перед лицом, а потом хлопал в ладоши прямо у себя перед носом. Звук отсутствовал. Шериф пытался вернуть себе реальность, но реальность украли.

— Пап... — прошептала Лили, сжимая руку отца. Её голос дрожал. — Смотри.

Из-за угла бакалейной лавки показался мистер Паттерсон, владелец единственного в городе магазина запчастей. Он шел странной, дерганой походкой. Его лицо было лишено всякого выражения, глаза смотрели в пустоту. Но самое жуткое было не в этом. В руках он держал разводной ключ, которым методично бил себя по лбу.