Пустоши моих мыслей

Идрис кивнул и добавил ещё одну деталь: на руке Мамедова, в том месте, где закатан рукав майки, проступила тёмная линия, похожая на шрам или татуировку, и Идрис обвёл её несколько раз, делая более заметной.

— Это важно? — спросила Диана, и сердце её забилось быстрее, потому что она чувствовала, что приближается к чему-то очень важному, к той самой границе, за которой начинается разгадка.

Идрис поднял на неё глаза впервые за все время их знакомства, и взгляд его был таким ясным и осмысленным, что Диана на мгновение забыла, что перед ней человек, который не может говорить в реальности. Он протянул руку и взял её ладонь, и прикосновение его пальцев было холодным и сухим, и он нарисовал на её ладони что-то невидимое, водя пальцем по линиям жизни и судьбы, и Диана поняла: он пытается передать ей то, что не может сказать словами, то, что слишком важно, чтобы остаться невысказанным.

В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появился Кузин с озабоченным лицом и сообщил, что пришёл адвокат и что Идрису придётся выйти в коридор для формальной процедуры опознания по фотографиям, даже если он не будет говорить.

Диана хотела возразить, но Идрис уже встал и направился к двери, и она пошла за ним, чувствуя, что только что произошло что-то очень важное, что-то, что может изменить всё, но что именно — она ещё не успела понять.

***

Идрис сидел на крыльце старого дома, и перед ним простирался двор, залитый южным солнцем таким ярким, что глаза слезились, если смотреть вдаль, не прищуриваясь. Во дворе росла старая айва, усыпанная жёлтыми плодами, пахнущими мёдом и детством, и под этой айвой сидела бабушка и чистила яблоки для варенья, и нож в её руках двигался ритмично и спокойно, срезая кожуру длинными тонкими лентами.

Идрис любил смотреть, как она это делает, потому что в этом движении было что-то умиротворяющее, что-то, что говорило ему: мир не спешит, мир никуда не бежит, мир просто есть, и в этом его главное достоинство.

— Ты опять молчишь, Идрис, — сказала бабушка, не глядя на него, потому что она всегда знала, где он находится и что делает, даже не поворачивая головы. — Всё молчишь и молчишь, скоро слова забудешь, как их произносить.

— Я помню, бабушка, — ответил Идрис, и голос его здесь, в этой фантазии о детстве, был звонким и чистым, без той хрипотцы, которая появилась позже, когда он перестал пользоваться им в реальности. — Просто не всегда есть что сказать.

Бабушка усмехнулась и бросила очищенное яблоко в таз с водой, где оно тихо плеснуло, поднимая маленькие брызги, сверкающие на солнце как алмазы.

— Глупый ты еще, маленький, — сказала она ласково. — Говорить всегда есть что, вот смотри: яблоко пахнет так, как пахло в моем детстве, когда мы жили в горах и у нас был свой сад — это уже тема для разговора. Солнце греет спину, и я чувствую, как тепло расходится по всему телу, и вспоминаю, как мы с твоим дедом грелись на камнях у реки — это тоже тема. Вокруг нас тысяча тем, а ты говоришь, что нечего сказать.

Идрис задумался над её словами и посмотрел на свои руки, маленькие ещё, детские, с обкусанными ногтями, и подумал о том, что бабушка права, но не совсем, потому что дело было не в темах, а в том, что слова, которыми он пытался описывать мир, всегда оказывались слишком маленькими для того, что он чувствовал.

— Ты знаешь, бабушка, — начал он медленно, подбирая выражения, — когда я смотрю на что-то красивое, например, на горы или на море, мне хочется не говорить, а молчать, потому что если я начну говорить, красота уменьшится, понимаешь? Она станет просто словами, а была чем-то большим.

Бабушка остановилась с ножом в руке и посмотрела на него долгим взглядом, и в глазах её было что-то такое, от чего Идрису стало тепло и спокойно, потому что этот взгляд говорил: я понимаю тебя, маленький, я всегда тебя понимала и всегда буду понимать.

— Ты особенный, Идрис, — сказала она тихо. — Ты чувствуешь мир глубже других. Это дар и проклятие одновременно. Ты будешь часто молчать, и люди будут думать, что ты пустой внутри, но я-то знаю, что внутри у тебя целый мир, больше, чем у всех них, вместе взятых.

Она протянула ему очищенное яблоко, и Идрис взял его и откусил большой кусок, и вкус яблока был таким насыщенным и полным, что на глазах выступили слезы, потому что в реальности яблоки давно уже не были такими — там они были водянистыми и безвкусными, выращенными для продажи, а не для радости.

— Бабушка, — спросил Идрис, прожевав яблоко, — а что делать, если увидишь что-то страшное? Если увидишь то, чего видеть не должен?

Бабушка помолчала, и нож в ее руках замер на полпути к очередному яблоку.

— А ты уже увидел? — спросила она, и голос её стал серьёзным, без той ласковой игривости, которая была в нем минуту назад.

— Не знаю, — честно ответил Идрис. — Может быть, да, а может быть, и нет. Иногда я не понимаю, что происходит в реальности, а что — внутри.

Бабушка отложила нож и повернулась к нему всем телом, и солнце осветило её лицо, изрезанное морщинами, каждая из которых хранила память о прожитых годах, о потерях и радостях, о войне и мире, о любви и разлуке.

— Слушай меня внимательно, Идрис, — сказала она твердо. — Твой внутренний мир — это твоё убежище, туда никто не имеет права входить без твоего разрешения. Но если ты увидел что-то страшное в реальности, если это случилось на самом деле, а не внутри, то молчание может стать предательством, понимаешь? Предательством по отношению к тому, кого больше нет.

Идрис смотрел на неё и чувствовал, как внутри разворачивается тугой узел, который он носил в себе столько лет, сколько себя помнил.

— А если я не могу говорить в реальности? — спросил он шепотом. — Если слова там не выходят? Если они застревают здесь, — он дотронулся до горла, — и не могут прорваться наружу?

Бабушка встала, подошла к нему и села рядом на крыльцо, обняв его за плечи своей сухой и тёплой рукой.

— Значит, будешь искать другие способы, — сказала она. — Бог дал человеку не только рот для разговора, есть глаза, есть руки, есть бумага и карандаш, есть люди, которые умеют слышать без слов. Ты найдёшь такого человека, Идрис, обязательно найдёшь, и тогда скажешь ему всё, что нужно сказать.

Она поцеловала его в макушку, и от этого поцелуя по всему телу разлилось тепло, такое сильное, что Идрис закрыл глаза, чтобы не расплакаться от счастья и боли одновременно. Когда он открыл глаза, бабушки рядом не было: не было айвы и яблок, не было старого дома и южного солнца – лишь коридор отделения полиции, пахнущий казённой краской и чужим горем, и перед ним стоял Кузин с папкой фотографий в руках, и лицо его выражало нетерпение и раздражение.