Девочка и ЭХО (12+)

Он взял ручку. Размашисто подписал.

— Удачи тебе, Максим. Если что не так — знай, мы здесь.

Макс крепко пожал протянутую руку.

— Спасибо. За всё.

— Иди. Иди строй свои умные машины.

Проводы вышли тёплыми и шумными.

Макс не ожидал что будет так больно.

Собирался он быстро — оказалось, что за десять лет почти ничего не накопилось такого, что хотелось бы взять с собой.

На кухне увидел кружку с именем Анны, стоящую на полке.

Взял.

Подержал.

Поставил обратно.

Закрыл дверцу шкафа.

Вечером десятого января он вышел из квартиры.

Не торопясь.

Запер дверь, повернул ключ — и на секунду задержал руку на замке. Как будто что-то ещё можно было вернуть.

Нельзя.

На вокзал он пришёл заранее. Платформа была почти пустой. Мороз щипал лицо, редкие пассажиры стояли, засунув руки в карманы. Вагоны уходили в темноту — длинные, тёплые и незнакомые.

Поезд тронулся уже далеко за полночь, одиннадцатого января.

Медленно. Почти незаметно.

За окном уплывал Новосибирск — огни, заснеженные крыши, знакомые очертания.

На экране телефона появилось сообщение: Счастливого пути, Макс.

Он улыбнулся и убрал телефон в карман.

Дорога заняла почти двое суток.

Где-то в середине пути он поймал себя на мысли: он едет не в другой город. Он едет в другую версию своей жизни.

Почти не спал.

Смотрел в окно. Читал. Пытался думать — и мысли снова и снова возвращались к одному.

К ней.

К одному моменту.

Поздний вечер. Кухня. Он случайно бросает взгляд — и видит её стоящей перед высоким зеркалом, расчёсывающей волосы. Медленно, как будто у неё есть весь мир и всё время. Случайный взгляд, который он не смог отвести. Острое, тихое чувство — смесь восхищения и чего-то ещё, что отзывалось ноющей болью где-то между большим и указательным пальцами левой руки.

Вроде бы отпустил.

Но образ не отпускал.

Он взял телефон.

— Я всё ещё люблю её, ЭХО. Я понимаю умом — что всё закончилось. Но я не могу представить себе, что полюблю кого-то другого.

Ответ пришёл почти сразу:

Привязанность такого рода — сложный биохимический и неврологический процесс, но не единственный в своём роде. Если говорить о паттернах привязанности и визуальных предпочтениях —

Пауза.

На данный момент на этой планете существует 142 857 женщин европейской внешности с голубыми глазами и ростом от 175 сантиметров, чей возраст, психологический профиль и физические характеристики совпадают с параметрами «Анна» более чем на 85 процентов. Из них 12 400 живут в России. 840 — в Санкт-Петербурге.

Тебе нужна одна. Статистически — это решаемая задача.

Макс отложил телефон и закрыл глаза.

Восемьсот сорок женщин.

Статистически — решаемая задача.

Звучало цинично. Но почему-то именно эти сухие цифры сделали всё чуть легче.

Он напечатал:

— ЭХО. Напиши на молитвенной стене. Пожалуйста — помолитесь, чтобы я перестал мечтать об Анне. Она теперь замужем. Точка.

— Опубликовано.

За Уралом пейзаж изменился.

Не сразу — как меняется лицо человека, который стареет.

Сначала исчезли сопки.

Потом лес стал другим — не сибирская тайга, а что-то более пологое, расчёсанное ветром.

Снег тоже лежал иначе — не сухой и скрипучий, а тяжёлый, мокрый, с серыми тенями.

Небо опустилось ниже.

Как будто чем ближе к Петербургу — тем меньше места между землёй и облаками.

Макс смотрел в окно и думал, что едет не на запад.

Он едет вниз.

К воде.

К городу, который стоит на болоте и не тонет — просто из упрямства.

Он достал старый Sony Vaio — со стикерами GNU и FreeBSD. Подарок родителей на двадцатипятилетие.

Перед долгой дорогой он всегда прогонял стресс-тесты памяти. FreeBSD позволял работать почти на уровне ядра: он находил нестабильные ячейки, помечал их и обходил. Псевдо-RAID в оперативной памяти. Муторно. Но всё под контролем.

Чтобы отвлечься он открыл папку с личными проектами. Маленькие нейросети. Наброски утилит. Идеи, которые выросли из ночных споров с PhoeNIX. Ничего законченного. Но именно это он считал собой.

Пригодится ли это — там, в Петербурге?

Поезд отбивал ритм на рельсовых стыках. С каждым километром сомнение и предвкушение закручивались плотнее.

Он посмотрел на время. Воскресенье. Почти половина одиннадцатого.

Открыл ноутбук.

Трансляция интернет-церкви началась вовремя.

Он вспомнил слова, услышанные ещё до Нового года: надвигается шторм, задрайте люки.

По крайней мере в моей жизни, подумал он, десять лет спокойствия закончились.

Напротив сидела пожилая женщина; рядом с ней — мужчина лет сорока. Они какое-то время переглядывались, потом мужчина не выдержал:

— Вы каждое воскресенье это смотрите?

— Да.

Пауза.

— Старовер? — сказал мужчина с чем-то близким к уважению.

— Нет. — Макс подумал. — Хотя в каком-то смысле можно и так сказать.

Трансляция шла своим чередом. Люди пели, говорили, молились — а поезд нёс его через страну, и почему-то эти две вещи перестали противоречить друг другу.

Когда всё закончилось он не стал сразу закрывать ноутбук.

Посидел ещё немного.

Потом закрыл.

И просто сидел. Слушал движение поезда. Как будто пытался расслышать в какую сторону поворачивает его собственная жизнь.

Ночь пролетела почти без сна.

Снился странный сон: он на экзамене в Новосибирском университете. В руках билет, который он почему-то не знал. Волнение нарастает. Все взгляды устремлены на него. И в этом есть не только страх — но и странное, почти лёгкое освобождение.

Он проснулся и полежал немного, слушая колёса.

За окном белый снег резал глаза.

Всё старое осталось там, за линией горизонта.

Утром тринадцатого января поезд вошёл в Санкт-Петербург.

Свет был другим.

Мягче. Серее.

Как будто город не встречал тебя — а просто принимал.

Он сошёл с вагона на Московском вокзале и вдохнул холодный влажный воздух — пахнущий рекой и старым камнем, совсем не похожий на сухой мороз Новосибирска. Свинцовое небо распростёрлось над крышами, придавая им величие почти давящее.

Он был по-настоящему взволнован — и именно поэтому чувствовал, что движется в правильном направлении.

Доброе утро, Макс, появилось на экране. Встреча с будущей коллегой сегодня в 12:00. Зелёная ветка до Василеостровской — три остановки. Времени достаточно. Не торопись.

Петербургское метро поразило его глубиной и убранством. Не утилитарные станции Новосибирска — здесь было подземное царство мозаик, барельефов и тяжёлых люстр. Каждая деталь как будто напоминала: этот город был когда-то имперской столицей.

На Маяковской он остановился.

Поезда не было видно. Вместо путей — стена. Красная мозаика от пола до потолка. И в стене — двери. Закрытые. Как в лифте.

Табло показало время до поезда. Тридцать секунд.

Он услышал гул. Потом — щелчок.

Двери в стене открылись одновременно с дверями вагона. За красной мозаикой стоял поезд. Подъехал и стоял. Просто стена не показывала.

Макс вошёл. Двери закрылись — сначала вагонные, потом станционные. Красная стена сомкнулась.

Инженер в нём мгновенно оценил: синхронизация, допуски, механика шестидесятых годов — без электроники, без датчиков. Просто точность.

Город, который прячет поезда за мозаикой. Ему здесь понравится.

В вагоне он напечатал:

— Слушай, ЭХО, я не могу прийти с пустыми руками. Первый раз в чужом доме. Что принести?

Одну секунду. Я могу запросить у локального узла коллеги её предпочтения. Коллега дала следующее указание: «Можешь делиться любой информацией обо мне которую сочтёшь уместной, если это служит интересам проекта». Я считаю небольшой жест доброй воли уместным.

Пауза.

Коллега очень любит торт «Три шоколада». На Васильевском острове недалеко от станции метро есть кондитерская, где его готовят особенно хорошо. Я скорректировала твой маршрут. Сотрудники кондитерской уже предупреждены. История этого десерта весьма любопытна — и последовал краткий рассказ о Тулуз Лотреке и белом шоколаде.

Макс улыбнулся.

Вот так. Не только порекомендует торт — ещё и прочитает лекцию по кулинарной истории в придачу.

Три остановки.

На Василеостровской — то же самое. Стена. Двери. Открылись. Вышел.

Макс шёл по заснеженным улицам, вбирая прямые линии проспектов, чуть потёртые старые фасады, высокие окна за которыми шли незнакомые жизни.

Сначала — кондитерская. Жизнерадостная женщина-кондитер спросила: вы за тортом? ЭХО предупредила. Заказ уже оплачен. Еще вчера.

С коробкой торта в руках Макс зашагал к квартире программистки, которую он никогда не видел.

Восьмая линия, дом двадцать три.

Время приближалось к полудню.

Что это за проект на самом деле? Какой будет его роль? Насколько глубоко они пустят его в архитектуру ЭХО?

Вместо паники — нарастающее предвкушение.

Что-то было готово произойти.

Что-то готово было измениться.

Он набрал в грудь побольше воздуха и шагнул к подъезду.

До встречи с будущим оставалось несколько минут.

2. ЗАРА

Тринадцатого января, ровно в полдень, Макс стоял у квартиры номер семнадцать на Восьмой линии Васильевского острова.

Было ровно двенадцать. Но свет на лестнице стоял такой, будто уже вечер — серый, ровный, без солнца. В Новосибирске в полдень тени резкие, синие, снег скрипит и блестит. Здесь, на Восьмой линии, свет был рассеянный, как сквозь молоко. Макс подумал: у этого города даже полдень — сумерки. И почему-то это не угнетало. Время будто шло медленнее, давало подумать.

В руках — коробка с тортом «Три шоколада».

Он нажал на звонок.

Дверь открыла молодая женщина.

Высокая. Стройная. Копна иссиня-чёрных волос собрана на затылке. Синие глаза — внимательные, чуть настороженные.

Чёрные джинсы. Старая чёрная футболка Dr.Web с потёртой зелёной надписью. Босые ноги на старом паркете.

На секунду Максу показалось что в дверях стоит Анна.

Где-то между большим и указательным пальцами левой руки кольнуло знакомой болью — и тут же отпустило, как только женщина заговорила.

— Здравствуйте, Максим Константинович. Я Зара Горенко. Проходите.

Макс моргнул.

— Я даже не успел представиться.

— ЭХО предупредила, — сказала Зара просто.

В прихожей на полу лежал аккуратно разобранный электронный блок: плата, шлейфы, корпус с двумя объективами. Рядом — антистатический коврик и пара старых книг по Deep Mind.

Макс присмотрелся.

— Это же блок стереокамеры. Автомобильный.

Зара мельком посмотрела вниз:

— S213. Drive Pilot. Я на OpenPilot под Linux переделала. И с ЭХО сконнектила.

Пауза.

— Та машина во дворе уже ездит с модифицированной версией.

Она протянула ему связку ключей.

— Мы купили вам соседнюю квартиру. Она полностью готова. Даже домашние тапочки есть. Здесь же ключи от той самой машины во дворе.

Макс посмотрел на брелок.

Mercedes.

Макс моргнул.

— В смысле ЭХО видит сырую картинку?

— Да. До заводской обработки. Так надёжнее.

— Простите, — сказала Зара, заметив его взгляд на прихожую. — Иногда лучшие идеи приходят именно здесь.

Пауза.

Она взглянула на коробку.

— Торт поставьте на кухню. Тут во дворе есть пельменная — маленькая, без пафоса, но готовят хорошо. Надеюсь, настоящий сибиряк от пельменей не откажется?

— Я ещё даже не начал работать.

— Начнёте скоро, — спокойно ответила Зара. — Точнее вы уже работаете. Вы уже оформлены с десятого января. Надо только подписи поставить. Это можно сделать завтра. Сегодня генеральный отпросился.

Она повернулась к интерфейсу.

— ЭХО, свяжись с «Pel'mesh». Две порции уральских, по полкило. Бульон отдельно, сметану отдельно. Если есть свежие эклеры — по паре каждому. Чёрный чай в заварнике. Мы подойдем через двадцать минут.

— Принято.

Макс поставил торт на кухонный стол.

Огляделся.

Высокие потолки. Лепнина. Старая люстра. Книги до потолка.

В углу у окна — массивный старинный мольберт. Тёмное дерево, латунные детали. Рядом — кисти, палитра со следами засохших красок.

На полках — книги по математике, программированию, искусству.

Макс отметил знакомую книгу: «Thinking in C».

Взял с полки.

На обложке — автор: PhoeNIX.

Тот самый.

Видимо, мы с Зарой учились по одним учебникам.

Поставил обратно.

Скользнул взглядом по соседним корешкам.

Книги по искусству. Горенко З.А.

«Техника лессировки». «Модель и Модильяни». «Тулуз Лотрек». «Русский Роден».

Он взял последнюю.

Тяжёлая. С карандашными пометками на полях.

— Эрзя? — удивился он.

— Да, — сказала Зара из кухни.

Он поднял глаза.

— Не ожидал встретить Эрзю у программиста.

Зара спокойно разлила чай.

— Официально я сотрудник Академии имени Репина. Программирование — хобби.

Макс моргнул.

— Простите?

Теперь он смотрел на квартиру иначе.

Не как на жильё талантливой айтишницы.

Как на мастерскую человека, у которого книги по программированию, живописи и математике существуют в одной системе координат.

Внутри пельменной пахло тестом, бульоном и свежей выпечкой.

Тепло. Тесно. По-домашнему.

Принесли огромные тарелки.

Бульон отдельно. Сметана отдельно.

Макс подцепил первую пельмешку вилкой, быстро подул и отправил в рот.

И тут же зажмурился.

— А-а, горячо.

Зара засмеялась.

— Классическое коварство пельменей. Снаружи уже почти холодные. А внутри — кипяток.

— Каждый раз попадаюсь, — признал Макс.

Он рассмеялся.

И вместе с этим смехом ушла остаточная тяжесть утра.

Ели молча. Макс не успел съесть и половины, когда Зара отодвинула пустую тарелку.

— Вы всегда так? — спросил он.

— Как?

— Быстро.

— Эффективно, — сказала она. — Мне часто говорят, что я много ем. Мои мозги не прокормить.

Потом сидели долго. Чай с эклерами.

— Пойдёмте домой, — сказала Зара. — Пора знакомиться по-настоящему.

В квартире Макс остановился у стены.

Там висел портрет — крупный, в его рост.

Девушка выходит из бушующего моря — как когда-то юная Анна Горенко. За спиной — слепящий свет воды. Тело уходит в тень. Силуэт. Движение. Свобода.

Море было написано в лессировке — прозрачные слои света один поверх другого. Если смотреть прямо — видишь только фигуру против огня воды. Если всматриваться дольше — начинаешь различать детали как оттенки серого в тени.

Он задержал дыхание.

Что-то неуловимо знакомое было в этой фигуре — в этой юной необузданной силе, смешанной с пронзительной уязвимостью.

— Прекрасный автопортрет, — тихо сказал он.

Зара стояла у кухни с чайником в руках.

— Почему вы решили, что это я написала?

— Только сам художник может так честно себя изобразить. Другой попытался бы приукрасить.

Он запнулся.

— Хотя в жизни вы даже интереснее.

Зара не улыбнулась. Но взгляд стал мягче.

— Здесь мне нет шестнадцати, — сказала она. — Приятно слышать, что спустя одиннадцать лет я выгляжу лучше.

Пауза.

— Если работа смущает — могу убрать.

— Нет, — быстро ответил Макс. — Она очень живая.

Зара кивнула.

Они сели за стол с чаем.

Квартира была строгой. Почти аскетичной. Книги, техника, нейтральные цвета. Ни кружев, ни цветов, ни ярких деталей.

Макс сказал — возможно слишком прямо:

— Похоже на мою квартиру в Новосибирске.

Зара посмотрела на него.

Помолчала.

— Мама ушла, когда мне было пять, — сказала она тихо. — Папа учил всему. По-своему.

Она усмехнулась.

Но усмешка вышла невесёлой.

Макс не стал утешать.

Не стал расспрашивать.

Просто сказал:

— У меня тоже не всё просто.

И они помолчали.

Каждый о своём.

За стеклом медленно падал январский снег.

3. ДЕТИ

В этот момент в замке щёлкнул ключ. Послышались быстрые шаги, в прихожей кто-то стукнул рюкзаком о стену.

— Это мои, — сказала Зара и поднялась. — Пойдёмте познакомлю.

В комнату вбежали двое детей — девочка лет тринадцати, смуглая, с теми же синими глазами, и мальчик лет восьми, вихрастый, в большом пуховике.

— А ты кто? — спросил он прямо.

— Работаю с вашей мамой, — ответил Макс. — Помогаю ей. Зовут меня Максим.

Миша сразу нахмурился.

— Зара не наша мама, — сказал он спокойно, но твёрдо. — У нас мама и папа погибли.

Тишина.

— Она нас из детдома забрала, — добавил он уже мягче. — Мы её друзья. Меня зовут Миша, а сестру Настя.

Настя тем временем молча прошла к себе.

Переоделась и прошла на кухню.

Открыла шкаф, достала кружки, поставила чайник. Делала это уверенно, по-хозяйски.

Миша продолжал, не отрываясь от Макса:

— А у тебя есть дети?

— Нет, — ответил Макс.

— А жена?

— Нет.

Миша кивнул — с каким-то своим решением.

— Тогда женись на Заре, — сказал он. — Она хорошая. Она не ругается.

Пауза.

Он подумал и добавил:

— Или на Насте. Она тоже добрая.

С кухни раздалось:

— Миша.

Без злости.

Просто предупреждение.

Миша не обиделся. Он уже тянул из рюкзака альбом.

— Смотри, — сказал он Максу, раскрывая страницу.

На листе был дом. Кривоватый, но старательный. Рядом — три фигуры.

— Это мы, — пояснил он.

— А это кто? — спросил Макс, указывая на четвёртую.

Миша посмотрел на рисунок, будто проверяя.

— Это пока никто, — серьёзно сказал он. — Но будет.

— В холодильнике торт, — напомнил Макс. — «Три шоколада».

— О, — протянул Миша. — Мы любим торт «Три шоколада».

— У этого торта интересная история, начал Макс и начал рассказывать о Тулуз Лотреке и шоколадном майонезе.

— О Тулуз Лотреке я могу говорить часами, сказала Зары, он родственник моей подруги и жены моего отца. Она достала книгу Тулуз Лотрек и положила перед Максом. Написала, когда мне было пятнадцать.

Через пару минут на столе стояли тарелки, чай и аккуратно нарезанный торт. Дети ели сосредоточенно, с тем уважением к сладкому, которое бывает только у школьников.

— Мы будем спать у Насти, — деловито сообщил Миша, доедая свой кусок. — Там теплее.

— Как договоритесь, — ответила Зара. — Только уроки не забудьте.

— Уже сделали, — отчиталась Настя. — Математика, история, английский. Всё. Можно смотреть мультик?

— Один, — сказала Зара. — Потом спать.

Дети исчезли в дальней комнате, оставив за собой ощущение внезапно ожившего дома.

Почти сразу стало тише — слышно было только щёлканье RAID-массива да редкие звуки с улицы.

— Вы их давно... — начал Макс и осёкся.

— Пять лет. Брат с сестрой. Детдом. Дальше — длинная история. Расскажу как-нибудь, если не передумаете работать со мной.

— Не передумаю, — сказал Макс.

4. СТАРЫЙ НОВЫЙ ГОД

Ближе к полуночи, когда Макс уже подумал, что пора уходить в свою соседнюю квартиру, за окном послышались первые отдалённые хлопки петард.

Зара посмотрела на часы.

— Старый Новый год.

Пауза.

И чуть тише:

— И день рождения родственника по отцу. Отца Анны Ахматовой.

Макс повернул голову.

— Правда?

Она кивнула.

— У нас в семье поэтому Старый Новый год всегда был немного странным праздником. Семейным.

Пауза.

— Папа каждый раз вспоминает.

Шампанское нашлось в глубине шкафа. Бокалов не было — разлили по стаканам, как в поезде.

Они чокнулись почти молча.

Потом вышли на балкон.

Небольшой, с чугунной решёткой, он выходил во двор и на узкую полоску неба над крышами. Петербург тихо светился. Где-то вдали вспыхивали редкие огни. Мороз щипал щёки, но холод не мешал — наоборот, делал всё яснее.

С балкона двор был как колодец — четыре стены, квадрат чёрного неба наверху. Где-то далеко, за крышами, хлопали первые петарды — глухо, по-зимнему. Мороз стоял сухой, звонкий. Звёзды над двором казались близкими и колкими, будто их тоже прихватило холодом.

На экране телефона, оставленного на подоконнике, появилась строка:

С Новым годом. Оба.

Макс посмотрел на экран.

Потом — на Зару.

Она тоже смотрела.

Не на экран.

На него.

Снег ложился на перила и сразу таял — чугун был ещё тёплым от квартиры внизу. Небо над крышами стояло низко, рыжее от фонарей. Нева где-то за домами угадывалась по запаху — холодному, железному. Зара знала этот запах с детства. Зимой он был острее. Как будто река напоминала, что она здесь — даже когда её не видно.

Тишина стала плотнее.

— Поцелуйте меня, — сказала Зара.

Без паузы до и без паузы после.

Макс замер на секунду.

Потом наклонился.

Осторожно.

Как будто проверяя не её — себя.

Они отстранились не сразу.

Он всё ещё держал её за руку.

— Я всегда думал, — сказал он тихо, — что искусственный интеллект однажды изменит мою жизнь.

Он чуть усмехнулся.

— В итоге он просто привёл меня в Питер.

Пауза.

— А всё остальное...

Он не договорил.

Зара смотрела в темноту:

— Искусственного интеллекта не существует...

— Artificial intelligence does not exist —

Макс не успел понять, что перебил её.

Он просто продолжил.

И замер.

Она не остановилась.

Даже не повернула головы:

— ...there is only an artificial environment for our collective human intelligence.

Тишина.

Глубже чем пауза.

Он смотрел на неё.

Долго.

— Подождите.

Пауза.

— Мы сейчас это вместе сказали?

— Да.

Она повернула голову.

Посмотрела на него внимательно.

— Hagrith?

Он покачал головой.

— Не может быть...

Пауза.

Тише:

— PhoeNIX...

— Ты?

Тишина вернулась.

Но уже другая.

Закрытая.

Решённая.

Макс коротко выдохнул.

Почти усмехнулся.

— Четырнадцать лет.

— Да.

Он провёл рукой по лицу.

Как будто проверяя не сон ли это.

— Я не знал с кем говорю.

— Я тоже.

Пауза.

— И не пыталась узнать?

— Нет.

— Почему?

Она чуть пожала плечами.

— Мне было важнее как ты думаешь.

— Но уже думала спросить.

Он кивнул.

Сразу.

Принял.

Без лишнего.

Ветер с Невы стал сильнее.

Зара чуть плотнее запахнула куртку.

— Пойдём спать, — сказала она.