Мифы и легенды Стамбула: 33 мистические истории старого города

Мустафа не мог уйти просто отвергнутым. Мужчина при свидетелях редко прощает женщине слово «нет». Значит, надо было сделать так, будто отказала не она, а ее позор.

— При всех, — сказала она.

Мустафа улыбнулся уже иначе.

Без спешки.

— Тогда пусть Камень девушки решит.

В мастерской стало тихо.

Никола выдохнул:

— Нет.

Айше-ханым засияла.

— Правильно. Пусть колонна покажет.

Мулла нахмурился.

— Это не суд.

— Народ знает, — сказала мать Мустафы.

— Народ много чего знает, — буркнул Никола. — Особенно то, чего не было.

Но слово уже вылетело.

Кызташы.

Камень девушки.

Эвтерпа хотела сказать: «Нет». И почти сказала.

Но за дверью уже слышались голоса. Никола услышал имя дочери, произнесенное чужим ртом, и понял: дверь больше не защищает дом. Она только отделяет комнату от площади.

Айше-ханым не побежала. Бегают дети и воры. Она вышла к соседкам медленно, с лицом женщины, которая несет не сплетню, а общественную службу.

Эвтерпа сняла передник, но руки не сразу развязали узел. Пальцы вдруг стали чужими.

Если она останется дома, завтра скажут, что камень даже не понадобился.

— Я пойду, — сказала она.

— Нет, — сказал отец.

— Пойду.

— Тебе нечего доказывать.

— Себе — нет.

— Тогда зачем?

Она посмотрела на Мустафу, потом на Айше-ханым, потом на женщин у двери.

— Потому что они уже начали.

Площадь собралась быстро.

В Стамбуле хлеб мог не поспеть к обеду, вода могла опоздать, чиновник мог потеряться, но слух приходил всегда вовремя.

К полудню у Кызташы стояли лавочники, мальчишки, старухи, два носильщика, продавец жареных каштанов, бездельники, которые в любой драке первыми знают, куда встать, и мужчины, у которых мнение появлялось раньше, чем повод.

Колонна возвышалась над ними красноватая, спокойная, с венком на мраморном основании. В жарком воздухе над площадью дрожала пыль. От лавок тянуло кунжутом, рыбой, потом, горячей кожей и сладким виноградом. Где-то орал осел. Кто-то продавал воду. Кто-то уже спорил, наклонена колонна или нет.

— Она всегда такая, — сказал один.

— Нет, вчера прямее была.

— Ты вчера был пьян.

— Зато видел ровно.

Мулла шел сбоку и злился все сильнее. Он пришел не ради камня. Он пришел потому, что знал: без него эта глупость быстрее возьмет палку.

Мулла мог уйти. Но если бы он ушел, завтра сказали бы, что он испугался правды. А без него Мустафа получил бы не камень, а палки.

— Последний раз говорю, — сказал он Мустафе. — Камень не свидетель.

— Тогда пусть молчит.

— Камни обычно так и делают.

— Посмотрим.

Эвтерпа услышала и почти улыбнулась, но улыбка не вышла.

Мустафа заметил.

— Весело?

— Нет.

Она сказала это тихо. И впервые за день ему не ответила колкостью.

Отец сжал ее руку.

— Не смотри на них.

— На кого смотреть?

— На меня.

— Вы бледнее извести.

— Я отец. Мне положено.

Мустафа шел впереди, как человек, который уже выиграл. Его мать несла четки. Айше-ханым шепталась с соседками и время от времени бросала на Эвтерпу взгляд, полный святой сытости.

Толпа зашумела.

— Идет!

— Смотрите!

— Красивая.

— Красивая — это еще не честная.

— А некрасивая сразу честная?

— Тише, дура.

Эвтерпа остановилась перед колонной.

Солнце било в глаза. Камень казался теплым, почти живым. На основании крылатые существа держали венок с таким усталым видом, будто им надоело веками участвовать в чужих семейных скандалах.

Мустафа сказал громко:

— Пройди вокруг.

Никола шагнул к нему.

— Ты не имеешь права командовать моей дочерью.

— Тогда пусть стоит.

Эвтерпа отпустила руку отца.

— Я пройду.

Мулла тихо сказал:

— Девушка, не надо.

Она посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что если камень не двинется, они скажут, что плохо смотрели. Если двинется, скажут, что были правы. В этой игре камень честнее людей, но играет не он.

Эвтерпа кивнула.

— Спасибо.

— За что?

— За правду.

Она пошла.

Первый круг прошел тихо.

Только сандалии шуршали по пыли. Где-то щелкали четки. У Николы дрожала нижняя губа, и он сердился на нее за это больше, чем на весь квартал.

Колонна стояла.

— Еще, — сказал Мустафа.

Мулла резко повернулся к нему.

— Достаточно.

— Я сказал — еще.

— Вы не судья.

— А вы не ее защитник.

Эвтерпа пошла второй круг.

На середине ей показалось, что под ногами дрогнула земля.

Не сильно. Так дрожит деревянный пол, когда внизу кто-то закрывает тяжелую дверь.

Она остановилась.

Толпа ахнула.

— Видели?

— Дрогнуло!

— Камень знает!

Никола бросился к ней.

— Эвтерпа!

— Стойте, — сказала она.

Сама не знала почему.

Колонна молчала.

Но в этом молчании что-то изменилось.

Эвтерпа подняла голову.

Солнце ослепляло. Красный камень уходил вверх, к синему небу. Внизу стояла площадь — с открытыми ртами, узкими глазами и терпением мясной лавки перед забоем.

И вдруг Эвтерпа засмеялась.

Тихо.

Не весело.

Смех вышел сам, нервный, сухой, как щепка под ножом.

— Что смешного? — прошипел Мустафа.

— Вы.

— Что?

Она повернулась к нему.

— Вы привели меня к старому камню, чтобы он объяснил вам, что делать с живой женщиной.

В толпе кто-то ахнул.

Айше-ханым схватилась за грудь.

— Бесстыдница!

— Вот видите, — сказала Эвтерпа. — Колонна еще молчит, а вы уже справились без нее.

Мустафа шагнул к ней.

— Замолчи.

— Нет, — сказала Эвтерпа.

И это «нет» оказалось тяжелее всех их обвинений.

Тогда колонна наклонилась.

Не рухнула. Не треснула. Не ударила молнией, как потом будут рассказывать люди, которым для памяти всегда мало правды.

Она просто едва заметно подалась вперед.

Но этого хватило.

По толпе прошел звук, похожий на вдох большой печи.

Никола побелел.

Мустафа улыбнулся.

— Видите?

Айше-ханым завизжала:

— Камень показал!

— Показал, — сказал кто-то.

— Грех!

— Позор!

Эвтерпа смотрела не на людей.

Она смотрела на колонну.

И вдруг поняла странное: камень не падал на нее.

Мулла первым понял это вслух.

— Она не падает, — сказал он.

Мустафа резко обернулся.

— Что?

— Колонна, — сказал мулла. Он смотрел на камень и, кажется, сам не верил своим словам. — Она не падает на девушку.

Он помолчал.

— Она кланяется.

Толпа зашумела еще громче.

Мустафа схватил Эвтерпу за руку.

— Теперь ты пойдешь со мной.

Она дернулась.

— Отпусти.

— Камень сказал.

— Он не тебе сказал.

— Отпусти ее, — сказал Никола.

Мустафа оттолкнул старика. Тот упал на колено.

Вот тогда Эвтерпа ударила.

Не красиво. Не по-женски, как потом возмущалась Айше-ханым. Она просто врезала Мустафе кулаком в нос.

Хруст был маленький, но очень убедительный.

Мустафа отпустил ее и взвыл.

Толпа замерла.

Мулла закрыл глаза.

— Ну вот, — пробормотал он. — Теперь хоть что-то честное.

Эвтерпа помогла отцу подняться.

— Пойдем.

— Куда? — прошептал Никола.

— Домой.

— Они не дадут.

Она посмотрела на толпу.

— Пусть спросят камень.

И тут колонна наклонилась еще.

На этот раз все увидели.

Не к земле. Не на Эвтерпу сверху.

К ней.

Камень подался к ней не сверху вниз, а навстречу. Медленно, старчески, будто узнавал не вину, а достоинство.

Тишина стала такой плотной, что было слышно, как за лавками кашляет осел.

Мустафа молчал. Из носа текла кровь. Он смотрел на Эвтерпу из-под ладони, и этот взгляд был хуже крика. В нем уже не было желания жениться. В нем было желание однажды встретить ее в пустом переулке.

Эвтерпа поняла это. Никола тоже.

И все равно она спросила:

— Ну? Берете меня в жены или сначала у колонны разрешения спросите?

Кто-то в толпе прыснул.

Потом еще кто-то.

Смех пошел неровно, опасно, как трещина по льду.

Айше-ханым закричала:

— Не смейте смеяться!

Но поздно.

Люди любят судить. Но еще больше любят, когда судья оказывается дураком.

Мустафа ушел первым.

Его мать за ним. Тетки тоже. Айше-ханым осталась на месте, потому что гнев удерживал ее лучше, чем ноги.

Мулла подошел к Эвтерпе.

— Уходи сейчас.

— А вы?

— Я скажу, что ничего не видел.

— Вы же видели.

— Поэтому и скажу.

Никола, хромая, повел дочь домой.

Следующие дни оказались хуже самой площади.

На площади хотя бы все смотрели в лицо. Дома началась мелкая, липкая работа квартала.

В первый день к Николе не пришел заказчик, который двадцать лет носил ему рамы после каждого пожара и каждой семейной ссоры. Во второй день кто-то плюнул на синюю дверь. В третий утром Эвтерпа нашла у порога рыбью голову, завернутую в кусок старой ткани. Никола выбросил ее молча, но потом долго мыл руки, будто рыбья слизь была не на пальцах, а под кожей.

На четвертый день Мустафа весь вечер стоял у фонтана и точил нож о камень.

Не угрожал. Не кричал. Просто точил.

Этого было достаточно.

В ту ночь Эвтерпа впервые заплакала.

Не громко и не красиво. Села на пол у сундука, закрыла лицо руками и дрожала так, будто вся ее смелость осталась там, на площади, под красной колонной.

Никола стоял рядом и не знал, можно ли трогать дочь, которая не дрогнула перед кварталом, а теперь ломалась от тишины за окном.

На пятый день он закрыл мастерскую.

— Мы уезжаем, — сказал он.

Эвтерпа сидела у окна. Лицо у нее было бледное, но сухое.

— Из-за них?

— Из-за нас.

— Я ничего не сделала.

— Ты ударила сына мясника, посрамила его мать, заставила площадь смеяться и каким-то образом уговорила древнюю колонну поклониться. Дочь моя, для одного человека это слишком много на неделю.

— Я не уговаривала.

— Тем хуже. Если бы уговаривала, я хотя бы понял бы, как это остановить.

Она молчала.

— Куда?

— В Пера. У меня там двоюродный брат. Возьмет нас в мастерскую.

— А дом?

— Дом подождет.

— А если нет?

Никола улыбнулся устало.

— Тогда это будет первый дом в Стамбуле, который научился нетерпению.

Они ушли ночью.

Не из страха, как потом говорили. Из усталости. Это разные вещи, хотя со стороны похожи.

Эвтерпа несла небольшой узел с платьем, нож для дерева и маленькое зеркало в раме, которую отец так и не отдал Мустафе. На углу она обернулась.

Кызташы стояла в лунном свете.

Колонна была чуть наклонена.

Совсем немного.

Но теперь это видели все.

— Отец, — сказала Эвтерпа.

— Не смотри.

— Она ведь не выпрямится?

Никола посмотрел на камень.

— После некоторых поклонов спина уже не та.

Они ушли.

Про Эвтерпу потом говорили многое.

Говорили, она уехала в Смирну. Говорили, стала богатой вдовой в Пере. Говорили, сама открыла мастерскую, где зеркала никогда не врали женщинам.

Ни одна версия не была доказана.

Зато колонна осталась.

Красноватая, старая, с крылатыми существами у основания. Чуть наклоненная.

Утром площадь снова открыла лавки.

Продавец воды первым поставил кувшины у стены. Мальчишки гоняли косточку между камнями. Айше-ханым прошла мимо Кызташы с таким лицом, будто колонна лично испортила ей репутацию.