Вера. Ставка на жизнь

— Волки? — с опаской спросила Вера.

— Похоже на то, — запыхаясь ответил Ветеран и ускорил шаг.

— Может заглянем в избушку деда Ивана? — предложил Череп. — Как рассветет, оттуда пойдем в кинотеатр.

— А далеко до его дома? — поинтересовался Миля.

— Почти пришли, — ответила Вера. — Еще пару кварталов, и мы на месте. Главное, смотрите в оба, в этом поселке могут обитать не только одичалые псы.

Пройдя еще два квартала полуразрушенных, разворованных дач, наконец они вышли к домику деда Ивана.

Калитка была распахнута, но никаких следов вокруг дома не было, а огромные сугробы выдавали длительное отсутствие хозяина. Дверь всё также была заперта навесным замком, как в день после самоубийства деда.

Ветеран расчистил снег от крыльца до дровяника. Миля принёс дрова и зажёг печь. Комната постепенно наполнялась теплом. На плите зашумел чайник, тая лёд внутри.

Вера зажгла большие свечи, подаренные когда-то деду, и растерянно топталась на месте, вспоминая события в этом доме.

Под ногой она ощутила бугорок. Наклонилась, отдернула вязаный половик. Под ним оказалась маленькая дверца с металлическим колечком вместо ручки. Она потянула за него, и люк подполья открылся.

Вера направила фонарик внутрь и ахнула. Яма оказалась глубокой, по периметру стояли стеллажи с ящиками картошки и банками солений, компотов и варенья. На верхних полках виднелись мешки с мукой и сахаром.

— Охренеть! — вырвалось у неё.

— Ого! А дед-то молодец... Как знал... Готовился... — ответил Череп на восторженный возглас Веры, заглянув в дыру пола. Его голос звучал задумчиво и восхищённо.

— Да что ты вообще понимаешь в людях, рожденных в СССР, — грустно сказал Лютый. — Они всегда готовились к худшему, даже в мирное время. Никогда не видел, чтобы кто-то на даче действительно отдыхал, — бородач кряхтя опустился на пол, свесив ноги в напольный проем. — Те, кому повезло с огородами и садами, по осени стихийно делали заготовки из урожая, — вздохнув, он спустился по ступенькам в подпольное хранилище.

— Сейчас пожарим картошки... С маринованными огурчиками... М-м-м, — бормотал он, выбирая клубни.

Выбравшись из подземного склада деда Ивана, он поставил на край печи банку с огурцами, чтобы они оттаяли, и начал чистить картошку.

— Смотрите, лестница на чердак! — воскликнул Ветеран из сеней и, подгоняемый любопытством, начал подниматься.

— Жалко деда, хотя я его почти не знала... — снова вспомнив расслабленное тело деда Ивана на стуле с простреленной головой, она вздрогнула, взглянула на плохо отмытые пятна крови и отвернулась.

— Да... — задумчиво протянул Миля, перехватив её взгляд.

Над головой раздались шаги. Потолок, вздрагивая, поскрипывал, и через щели сыпались мелкие опилки.

Лютый выругался и попытался прикрыть руками сковороду с картошкой, которая уже тихонько шкворчала на плите:

— Ну да, как раз приправы не хватало... Черт тебя дери...

— Ты провалишься! Слезай оттуда! — Череп поднял голову и громко крикнул в потолок.

— Сейчас! Я кое-что нашёл! — раздался приглушённый голос Ветерана сквозь хлипкое перекрытие.

Он осветил фонариком захламленный чердак и заметил в углу прямоугольную металлическую коробку. На ней была крупная ручка для настройки частоты, цифровая шкала, переключатели диапазонов и разъемы.

Он с трудом подтащил к себе тяжелую коробку из хлама. За ней потянулись провода, и все, что было навалено сверху, посыпалось на пол. Поднялся столб пыли. Ветеран чихнул в своё плечо, но коробку не выпустил.

— Это трансивер, я в детстве такой же собирал, — спускаясь по лестнице, говорил он.

С победным выражением лица он поставил аппарат на стол. Смахнул толстый слой пыли с металлического корпуса и внимательно осмотрел устройство.

Ветеран ловко разобрался с проводами, щелкнул тумблером и начал крутить ручку. Приставив к уху наушник, он медленно просканировал все волны, но в эфире раздавались лишь писк и шипение.

— Как будто мы одни в этом мире... — задумчиво произнес он и выключил трансивер.

— А может, туда усилок воткнуть или ещё что? — рассматривая коробку, предложил Миля.

— Да он неплохо упакован, потом посмотрю, что можно сделать.

Ребята плотно поужинали хрустящими солеными огурцами и жареной картошкой, после чего отправились спать.

Миля и Ветеран остались на дежурстве. Им хотелось разобрать этот агрегат, хотя без паяльника это было бесполезно.

Когда они осторожно сняли короб, на них нахлынули воспоминания детства. В 90-х они собирали и дорабатывали такие трансиверы по книге Я.С. Лаповка. Это было самое популярное руководство того времени, задавшее стандарт для тысяч радиолюбителей.

Всю ночь они работали: крутили гайки, меняли детали, спорили и обсуждали, как лучше сделать. Утром, когда все проснулись, они с гордостью показали, на что способна их чудо-радиотехника.

Все собрались у стола, склонившись над приёмопередатчиком. Сквозь ровный белый шум (тот самый широкополосный фон, знакомый каждому радисту) прорывались резкие щелчки — импульсные помехи, будто кто-то щёлкал выключателем где-то очень далеко.

Миля нажал на тангенту и коротко бросил в микрофон: «Есть кто-нибудь? Приём!». В наушниках на мгновение стало тихо, но потом снова вернулся белый шум с редкими щелчками. Через несколько секунд сквозь этот шум начали пробиваться обрывки слов: «...верь... ну... нас...». Затем снова затрещали помехи.

— Приём! Приём! Где вы? — Миля не сдавался. — Кто-то пытается пробиться! — он поднял сияющие от радости глаза на друзей. — У нас получилось!

— Уже что-то, — поддержала Вера.

— Паяльник нужен... Ладно, хватит. Нужно поесть и выдвигаться, скоро рассвет, — Ветеран с досадой щелкнул выключателем и отключил батарею. — Вернемся — снова попробуем.

Эпизод 20

День сменялся ночью, и снова днём. Лысый лежал на старом, вонючем тряпье. Его то колотило от холода, то бросало в жар, покрывая испариной. Раны воспалились и отчаянно болели.

Буржуйка давно погасла и быстро остыла. В гараже стало холодно, но Лысый метался в бреду и ничего не замечал.

Маркус неподвижно лежал и смотрел на него из-под фуфайки. Его трясло, а голодный желудок, прильнув к позвоночнику, не переставал урчать.

В доступе не было ни еды, ни воды. Только снег, заметенный ветром в щели дверей, спасал пса от обезвоживания.

Он поднялся и, с трудом передвигаясь в старой фуфайке, подошел к человеку. Изможденный голодом и холодом, он лег на него, прижавшись всем телом. На какое-то время ему стало теплее.

Лысый согрелся, расслабился и ощутил, как его окутывает нечто теплое и уютное, словно он снова оказался под тяжелым, мягким одеялом в детстве.

В бреду он то убегал с горящей лесопилки под свист пуль, то выбирался из разрушенной тюрьмы, где незадолго до землетрясения они подняли бунт.

Он вдруг оказался в бункере, где видел обнаженные тела танцующих женщин. Жадно пил воду во сне, но никак не мог утолить жажду.

Сквозь бред он заставил себя проснуться и открыть глаза: на его груди лежала собака. Лысый застонал. Маркус поднял голову и встретился с ним взглядом.

— Мы же тут сдохнем с тобой... — прошептал человек потрескавшимися губами. — Надо идти... Мне нужны лекарства... — Он потянулся за рюкзаком, вытянул оттуда пачку галет и реторт-пакет с рисом и курицей. Выдавил себе в рот немного, закусил галетой, остальное отдал псу.

— Пойдем гулять? — тихо спросил он у Маркуса, и тот сразу же навострил уши, завилял хвостом и слез с него.

Собрав последние силы, Лысый привязал ремень к ошейнику пса. Он сложил вещи в рюкзак и с трудом открыл дверь, занесенную снегом за три дня. Вместе они вышли из гаража и направились к бункеру.

Маркус знал дорогу, но не спешил бежать. Путь был долгим и изнурительным. Усталость сковывала ноги, и казалось, что они вот-вот подкосятся. Путники с трудом передвигались, едва не падая в снег.