Стук в стене

Вера вернулась к своей двери, открыла ключом, зашла внутрь. Захлопнула, замкнула все замки. Прислонилась к двери, прикрыла глаза. Сердце всё ещё колотилось.

Она отошла от двери, прошла на кухню. Налила воды из-под крана, выпила залпом. Холодная, металлическая. Она поставила стакан, села за стол. Достала блокнот, записала: «Шаги. Коричневое пальто. Прятался за углом. Дышал. Смотрел на меня.»

Она перечитала. Провела рукой по волосам. Они были влажными от пота. Она не заметила, как вспотела — так сильно испугалась.

Вера взяла телефон, набрала номер риелтора, который сдал ей квартиру. Гудки. Длинные, с перебоями. Трубку взяли на пятом.

— Алло? — голос сонный, хриплый.

— Здравствуйте, это Вера Андреевна. Вы сдавали мне квартиру на Трёхсвятской.

— Да, помню. Что-то случилось?

— Скажите, вы знаете, кто жил в квартире 12? Ну, та, что пустует?

На том конце повисла тишина. Вера слышала, как риелтор дышит в трубку.

— А зачем вам?

— Мне просто интересно. Соседка упомянула.

Риелтор кашлянул.

— Там жила женщина. Лет десять назад. Фамилия Морозова. Анна. Она снимала квартиру, потом умерла. Несчастный случай. С тех пор квартира пустует. Собственник не объявился.

— У неё была дочь? — спросила Вера.

Риелтор замялся.

— Не знаю. Я её не видел. Мы общались по телефону. Она оплачивала счета, но потом перестала. Квартиру опечатали.

— Кто опечатывал?

— Слесарь из домоуправления. Виктор Степанович. Он работает в нашем доме, живёт на первом этаже. Может, он знает больше. Вы с ним поговорите.

Риелтор назвал номер квартиры. Вера записала.

— Спасибо. И ещё — вы не знаете, почему она умерла? То есть, что именно случилось?

— Падение с лестницы, — коротко ответил риелтор. — Травма головы. Скорая констатировала. Дело закрыли. Так что не ищите там ничего, Вера Андреевна. Прошлое есть прошлое.

— Спасибо, — сказала она.

Положила трубку. Смотрела на номер, который записала в блокноте: квартира 2. Виктор Степанович. Слесарь.

Вера встала, подошла к окну. Посмотрела вниз. Во дворе никого. Только старый «Москвич», серый от пыли, стоял у подъезда. Она повернулась, посмотрела на стену. Трещина, обои, вмятина.

Она решила: завтра она пойдёт к слесарю. Спросит про Анну, про квартиру, про дочь. Про всё.

Она подошла к стене, приложила ладонь к трещине.

— Я вернусь, — прошептала она.

Стук не раздался.

Но Вера знала: ночью он придёт.

Она села на пол, прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Ждала. Тишина была плотной, тяжёлой. Только ветер за окном да гул в трубах.

И где-то в доме — шаги. Медленные, тяжёлые. Они шли по этажам, искали, поднимались.

Вера открыла глаза. Посмотрела на дверь. Заперто. На окно. Закрыто.

Но шаги были рядом.

Она встала, подошла к двери, приложила ухо. Тишина. Ничего. Только её собственное дыхание.

Она отошла, села на кровать. Посмотрела на стену.

Стук не вернулся.

Но она знала — он ждал. Как и тот, кто стоял за углом. Как и та, кто за стеной.

Вера ждала следующей ночи.

ГЛАВА 3

Вера спустилась на первый этаж.

Лестница скрипела под ногами — каждая ступенька жаловалась на вес, на время, на пустоту. Она держалась за перила, старые, деревянные, покрытые слоями краски. Спускалась медленно, всматриваясь в темноту пролётов. На втором этаже горела лампа, на первом — нет. Свет падал из подъездной двери, от уличного фонаря.

Она вышла в холл. Маленький, тесный — три метра на три. Стены выкрашены в зелёное, облупившееся, с потёками. У входа — столик, на нём горшок с засохшим цветком. Рядом — кресло. В нём сидела женщина.

Лет семидесяти, в сером платке, с вязанием в руках. Спицы двигались быстро, мерно — носок, или шарф, Вера не разглядела. Женщина подняла голову, когда Вера остановилась у неё. Глаза — светлые, выцветшие, но внимательные. Она смотрела на Веру без удивления, будто ждала её.

— Здравствуйте, — сказала Вера. — Вы Зоя Павловна?

Женщина кивнула, не переставая вязать.

— Я консьержка, да. Вы новенькая? Из третьего?

— Из тринадцатой, — Вера достала фотографию. — Я хочу спросить у вас об этой женщине.

Она протянула снимок. Зоя Павловна отложила вязание, взяла фото. Посмотрела. Пальцы дрогнули. Лицо изменилось — стало бледным, серым, как у старухи с четвёртого этажа. Она долго смотрела на фотографию, на зачёркнутое лицо, на девочку рядом.

— Откуда у тебя это? — голос её был шёпотом.

— Нашла в квартире. За плинтусом.

Зоя Павловна поднесла фото ближе к глазам, провела пальцем по красному кресту.

— Ты похожа на неё, — сказала она. — На Анну. Такая же худая, такие же глаза. Я сразу заметила, когда ты въехала. Думала, показалось. А ты её дочь.

— Да, — Вера села на корточки рядом с креслом. — Расскажите мне о ней. Пожалуйста.

Зоя Павловна молчала. Смотрела на фото. Потом сказала, всё так же шёпотом:

— Она жила в двенадцатой. Снимала. Хорошая женщина. Тихая, никому не мешала. Работала в библиотеке, на Ленинградской. Каждый день в восемь утра выходила, в шесть возвращалась. В выходные гуляла с дочкой — в сквере, у фонтана.

— С дочкой? — переспросила Вера. — У неё была дочь?

Зоя Павловна подняла глаза.

— А ты не знала? Она не говорила тебе?

— Я не знала, что она здесь жила. Она умерла, когда мне было тридцать два. Я приехала на похороны, подписала бумаги и уехала. Она никогда не говорила мне про Тверь. Про эту квартиру. Про дочь.

Зоя Павловна покачала головой.

— У Анны была дочь. Оксана. Десять лет ей было. Маленькая, серьёзная. Всё с мамой, всё за руку. А потом Анна упала с лестницы. На третьем этаже. Скорая сказала — травма головы. Несчастный случай.

Она замолчала. Спицы застыли в руках.

— Я не верю, что она упала, — тихо сказала она. — Я знаю Анну. Она была осторожной, не пила, не спотыкалась. Она боялась высоты. И вдруг — падение. С третьего этажа. Нет.

— Что вы видели?

Зоя Павловна оглянулась на дверь подъезда, на лестницу, на почтовые ящики. Убедилась, что никто не смотрит.

— Я слышала крик, — сказала она. — Короткий, резкий. А потом удар. Я выбежала — она лежала на площадке. Кровь. Много крови. Я вызвала скорую. Пока ждала, на лестнице стоял мужчина. В коричневом пальто. Смотрел на меня, потом ушёл.

— Кто это был?

— Я не знаю. Но он хромал. На правую ногу.

Вера вспомнила шаги на лестнице. Тяжёлые, медленные. Хромые? Она не заметила. Зоя Павловна перевела взгляд на фотографию. Красный крест.

— А кто зачеркнул её? — спросила Вера. — Кто это сделал?

Зоя Павловна побледнела ещё сильнее. Быстро, почти судорожно, она спрятала фотографию в карман своего жилета.

— Не спрашивай, — прошептала она. — И не показывай это никому. Никому, слышишь? Если кто-то увидит, что ты носишь это фото...

— Что сделает?

— Ты не хочешь знать. Просто спрячь. Или отдай мне. Я сохраню.

Вера хотела возразить, но Зоя Павловна уже завязала карман и взялась за спицы. Спицы застучали с новой силой.

— Уходи, — сказала она, не поднимая глаз. — И не приходи с этим больше.

Вера стояла на месте. Смотрела на консьержку. Она хотела спросить про Оксану, про коричневое пальто, про Виктора Степановича. Но Зоя Павловна молчала, глядя в вязание.

— Спасибо, — тихо сказала Вера.

Повернулась и отошла.

Она направилась к почтовым ящикам. Рядом с подъездной дверью — стена, в ней ниши. Десять ящиков, старые, жестяные, с номерами квартир. На некоторых — таблички с фамилиями. Вера пробежала глазами. Семёнов, кв. 5. Кузнецова, кв. 8. Орлов, кв. 3. И один — на самом верху, с табличкой: «Виктор Степанович Громов, кв. 2».

Под ней, шариковой ручкой, кто-то дописал: «Слесарь».

Вера замерла. Смотрела на фамилию. Громов. Тот самый слесарь. Который опечатал квартиру 12. Который мог знать о матери.

Она повернулась к двери квартиры №2. Она была прямо напротив почтовых ящиков, слева от входа. Обычная, такая же, как все, но ручка блестела — новенькая. Вера сделала шаг к двери. И в тот же миг дверь открылась.

На пороге стоял мужчина. Лет шестидесяти, седой, коренастый. В старой клетчатой рубашке, заправленной в брюки. На руках — мозоли, следы многолетней работы. Лицо крупное, с мягкими чертами, но глаза — холодные, оценивающие. Он улыбнулся. Широко, доброжелательно.

— Я Виктор Степанович, — сказал он. — А вы новенькая, да? Из тринадцатой? Я вас видел, когда завозили вещи. Заходите, чай пить.

Он посторонился, придерживая дверь. Внутри, за его спиной, пахло старым деревом, махоркой, варёным картофелем.

Вера замешкалась. Посмотрела на него, на его улыбку, на мозолистые руки. На дверь, которая открылась в тот самый момент, когда она подошла.

— Спасибо, — сказала она. — Я, наверное, не сейчас.

— Ну что вы, — Виктор Степанович шагнул вперёд, в холл, улыбка не сходила с лица. — Соседи должны знакомиться. Тем более я слесарь, если что — я всегда помогу. В доме старые трубы, вечно текут.

Он посмотрел на почтовые ящики, на её руку, где она сжимала ключи. Потом на её лицо.

— Вы похожи на Анну, — сказал он тише. — На Анну Морозову. Она тоже снимала здесь квартиру. Тоже новая была. Тоже ходила с этим лицом.

Вера замерла. Он знал Анну. Знал, что она похожа. Знал, что она из тринадцатой.

— Вы знали мою мать? — спросила она.

Он кивнул, не переставая улыбаться.

— Знал. Хорошая женщина. Жаль, что так вышло. Несчастный случай. На лестнице поскользнулась. Я тогда вызвал скорую. Но было поздно.

Вера смотрела на него. Он был спокоен, мягок, даже участлив. Но внутри неё что-то сжалось. Она не знала, что именно — может, его улыбка, которая не касалась глаз. Или то, как он упомянул скорую. Или то, что он стоял у открытой двери и ждал, пока она подойдёт.

— Спасибо, — сказала она. — Я зайду как-нибудь.

Она развернулась и быстро пошла к лестнице. Слышала за спиной его голос:

— Я всегда здесь. Если что — звоните. Дверь открыта.

Вера поднималась по лестнице. Ступеньки скрипели, эхо разносилось по подъезду. На втором этаже она остановилась, перевела дыхание. Прислонилась к стене, прикрыла глаза.

— Ты похожа на Анну, — повторила она шёпотом.

Взяла себя в руки, поднялась на третий этаж. Подошла к своей двери, вставила ключ. Замок щёлкнул. Она зашла внутрь, закрылась, задвинула засов. Прислонилась спиной к двери.

Тишина. Только сердце стучало в ушах.

Она прошла в комнату, подошла к стене. Обои в цветочек, трещина, вмятина. Она приложила ладонь к холодной штукатурке.

— Я знаю, что ты там, — прошептала она. — Я узнаю, кто ты. И кто убил мою мать.

За стеной было тихо. Но Вера знала: она не одна.

ГЛАВА 4

Вера стояла у двери квартиры №2 пять минут, прежде чем постучать.

Она смотрела на облупившуюся краску, на новенькую ручку, на щель под дверью, откуда тянуло запахом махорки и старого дерева. Пальцы сжимали ключи. Она думала о том, что сказала Зоя Павловна: «Не спрашивай. И не показывай это никому». И о том, что сказал Виктор Степанович: «Я вызвал скорую. Но было поздно».

Вера постучала.

Дверь открылась сразу, будто он стоял за ней и ждал. Виктор Степанович улыбался той же широкой улыбкой. На нём был тот же клетчатый халат, руки в карманах. Он посторонился, пропуская её.

— Заходите, заходите. Я как раз чайник поставил.

Вера перешагнула порог. Квартира была маленькой — кухня, совмещённая с комнатой, одна дверь в спальню, прихожая заставлена шкафами. Пахло так, как она и чувствовала из коридора — махоркой, деревом, варёной картошкой, ещё чем-то сладким, приторным. Старые обои в полоску, потолок пожелтел от времени, на полу линолеум, потёртый, кое-где дырявый. В углу — старый телевизор, чёрно-белый, с антенной.

Виктор Степанович прошёл на кухню, загремел посудой. Вера осталась стоять у входа, оглядываясь. На стене, напротив дивана, висели фотографии. Несколько рамок, старых, деревянных. Она подошла ближе.

На одной — группа людей. Вера узнала подъезд своего дома, ту же кованую дверь, ту же клумбу. Те же лица, что на фотографии, найденной за плинтусом. Только Анна здесь была моложе — лет тридцать, с короткой стрижкой, улыбалась. Рядом с ней стоял мужчина. Молодой, коренастый, с густыми волосами. Виктор Степанович. Он обнимал Анну за плечи. Оба смеялись.

Вера смотрела на фото. Мать смеялась. Она редко видела мать смеющейся. В памяти — уставшее лицо, синяки под глазами, вечная спешка на работу. А здесь она была другой. Лёгкой, счастливой.

— Это мы, — раздалось за спиной. Виктор Степанович стоял с двумя кружками в руках. — Давно, лет двадцать назад. Анна только въехала. Помогал ей с переездом. Хорошая была женщина.

Он поставил кружки на стол — старый, покрытый клеёнкой. Жёлтый чай, пар поднимался.

— Вы похожи на неё, — сказал он, садясь. — Тот же взгляд. Такая же худая, серьёзная. Она тоже въехала, когда ей было под сорок. Одна, с дочкой. Ни мужа, ни родственников. Говорила, что так спокойнее.

Вера села напротив. Кружка была горячей, обжигала пальцы. Она не пила, просто держала, смотрела на фотографию.

— Что с ней случилось? — спросила она тихо.

Виктор Степанович пожал плечами. Взял свою кружку, отхлебнул, крякнул.

— Упала, — сказал он. — Несчастный случай. На лестнице, на третьем этаже. Поскользнулась, ударилась головой. Я тогда был внизу, в подвале, трубы проверял. Услышал крик, выбежал — она уже лежала. Вызвал скорую. Приехали быстро, но поздно. Травма тяжёлая.

Он покачал головой.

— Такая молодая, такая красивая. Жалко. Очень жалко.

Вера смотрела на его руки. Крупные, с толстыми пальцами, с мозолями на ладонях и костяшках. Руки слесаря, который всю жизнь держал гаечные ключи, трубы, молотки. Руки сильные, грубые. Она представила, как эти руки сжимают молоток. Как поднимаются. Как бьют.

Она отогнала картинку.

— У неё была дочь, — сказала Вера. — Оксана. Куда она делась?

Виктор Степанович нахмурился. Поставил кружку, посмотрел в окно. Свет падал на его лицо, и Вера увидела морщины у глаз, седые волосы на висках. Он казался старше, чем минуту назад.

— Оксана, — повторил он. — Девочка. Тихкая, серьёзная. После смерти матери её забрали в интернат. Я слышал, она уехала из Твери. Куда — не знаю. С тех пор никто её не видел.

— Вы знали её?

— Знал. Она часто сидела у меня, когда мать была на работе. Я чай ей наливал, печенье давал. Хороший ребёнок. Жалко, что так вышло.

Вера молчала. Пальцы сжимали кружку. Она хотела спросить про красный крест, про фотографию, про надпись «Спаси дочь». Но что-то останавливало. Она смотрела на Виктора Степановича, на его добрую улыбку, на его руки, на фотографии на стене.

— Вы знаете, кто мог зачеркнуть её лицо на фото? — спросила она осторожно.

Виктор Степанович замер. Улыбка исчезла.

— Какое фото?

— То, что я нашла. За плинтусом. Старое, чёрно-белое. Анна в центре. Лицо зачёркнуто красным.

Он долго молчал. Смотрел на стол, на свои руки, на кружку. Потом медленно поднял голову.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Может, дети. Или кто-то из соседей. Многие злились на Анну. Она была... странной. Много знала, много видела. Не всем это нравилось.

— Что значит — много знала?

— Она работала в библиотеке. Читала много. Говорила, что в доме что-то не так. Что за стенами кто-то есть. Я считал, что это нервы. Переезд, одиночество. А она боялась. Всегда закрывала дверь на два замка. Окна запирала. Даже ко мне в гости не заходила — говорила, что следит за ней кто-то. Я не верил.

Вера смотрела на него. Она видела, как он говорит — спокойно, ровно, без эмоций. Как будто рассказывает историю, а не жизнь.

— Кто за ней следил?

— Не знаю. Она не говорила. Только однажды сказала: «Виктор Степанович, если со мной что-то случится, скажите Оксане, чтобы она уехала. Подальше. И не возвращалась». Я спросил почему. Она не ответила. Через неделю она упала с лестницы.

Тишина повисла в комнате. Вера слышала, как тикают часы на стене — старые, с маятником. Как за окном шумит ветер. Как дышит Виктор Степанович — ровно, глубоко.

Она подняла глаза на него. Он сидел, опустив голову, и смотрел в кружку.

— Я хочу найти Оксану, — сказала Вера. — Мою сестру.

Виктор Степанович поднял голову. В глазах мелькнуло что-то — удивление, или тревога.

— Твою сестру? — переспросил он. — Ты знаешь, что она твоя сестра?

— Догадываюсь.

Он кивнул, помолчал.

— Она уехала из Твери. Я слышал, что в Москву, но не знаю точно. Может, она не хочет, чтобы её нашли.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Она видела смерть матери. Это оставляет след. Особенно если ты ребёнок.

Виктор Степанович встал, подошёл к плите, налил ещё кипятка в кружку. Вера смотрела на его спину. Широкую, чуть сгорбленную. На руки, которые держали чайник — спокойные, уверенные.

И вдруг он замер.

Поставил чайник, прислушался. Голова повернута к стене.

— Слышите? — сказал он тихо.

Вера замерла. Сначала она ничего не слышала. Только тиканье часов. Потом — из стены донёсся звук. Короткий, глухой. Тук.Пауза. Тук-тук.

Короткий-длинный.

Виктор Степанович повернулся, подошёл к стене, приложил ладонь к обоям. Постучал в ответ: три удара, пауза, два. Стук затих.

Вера смотрела, как он стоит у стены, слушает, касается обоев кончиками пальцев. Он был спокоен, как будто это происходило каждый день.

— Трубы, — сказал он, повернувшись. — Старый дом. Вода перекатывается, стучит. Вечно что-то гудит.

Он улыбнулся. Но улыбка была холодной, и глаз она не касалась.

— Вы часто это слышите? — спросила Вера.

— Каждый день. Особенно ночью. Трубы старые, весь дом стучит. Не обращайте внимания. Привыкнете.

Он вернулся на своё место, сел, поднял кружку.

— Вы не пьёте чай, — заметил он.

Вера посмотрела на свою кружку. Чай остыл, поверхность покрылась плёнкой. Она не сделала ни глотка.

— Я пойду, — сказала она, вставая. — Спасибо за чай и за разговор.

Виктор Степанович тоже встал, проводил её до двери.

— Заходите, если что, — сказал он. — Я всегда здесь. Дверь открыта.

Вера вышла в коридор. Дверь за ней закрылась, щёлкнул замок. Она стояла на лестничной клетке, смотрела на дверь, на табличку с его фамилией.

Она поднялась на третий этаж, зашла в свою квартиру. Закрылась, задвинула засов, села на пол у стены. Смотрела на трещину, на обои, на вмятину.

И вдруг услышала стук.

Из стены. Короткий-длинный. Тот же самый.

Вера замерла. Сердце забилось.

Она приложила ладонь к стене. Стук повторился. Два коротких, пауза, один длинный. Короткий-короткий-длинный.

Она не знала, что это значит. Но знала: кто-то был там. И он стучал ей.

Вера встала, подошла к стене, прижалась к ней всем телом.

— Кто ты? — прошептала она.

Стук стих. Тишина.

Она ждала. Стук не вернулся.

Но она знала — он вернётся. Ночью.

Г