Стена. Женская история

— Что, Саша? Как ваша встреча прошла? Хватит уже, вернись на Землю, — наконец решилась я.

— Этот Зайчик на зиму волков коптит, — тихо и не сразу ответил Сашенька. — Поговорили. По-мужски. Что сказал? Так ведь наверняка то же, что и тебе. Но каков... Ладно я, но как ты, женщина, это всё выдержала?

— Новости, конечно, так себе, — согласилась я. — Дрянные, что сказать. Ты здоров, я здорова, а ничего нет. Нужен третий. Саш, я готова. У нас будет сын. Твой и мой. Наш. Или дочь, как скажешь. Да хоть двойню. Найдут донора. Такого, чтобы никто и не подумал, что кто-то там ещё, а не мы вдвоём... Я потяну без вопросов, — это он мне говорил. А что я должна была ещё выдержать? Ну да, плакала, а потом мы даже посмеялись в конце. Он такой прямо лапушка, ухитрился рассмешить...

— Рассмешить? Зайчик? Этот Голиаф библейский? Этот ночной ужас доктора Геббельса? — Саша был поражён. — Я не думал, что его недооценил, но похоже на то. Насколько же он может быть разным, оказывается...

— Сашенька, да что он тебя там, бил, что ли? — невольно улыбнулась я. — Ну Зайчик. Ну огромный. У него ермолка, если есть, — она как тазик с оливье на Новый год. И что? Он-то один и тот же. Это мы с тобой разные. Ты — дерево, я — тростник. Ты упираешься — я прогнусь и выпрямлюсь. Ты мужчина. Мой мужчина. А я твоя женщина. Вот и всё. Сашенька, незайчик мой, обними меня...

Я хотела ребёнка от безымянного донора, чтобы, наконец, забыть обо всей этой жути. Нашего с Сашей ребёнка. С его фамилией и с отчеством Александрович. И дальше жить, как люди живут. Ведь всё остальное мы сами и наживём и заработаем, какие наши годы. И я же спонтанно, целуя Сашу, попала в самую точку. Он действительно упирался.

Рассуждал он так: раз Бог не попускает, а почему — непонятно, так надо тогда к Богу идти и спрашивать. И молить. Чтобы избавил нас от этого нехорошего, нелепого чуда. Он же иногда творит хорошие. Исцеляет больных людей и всё такое. А тут — всего-то — надо позволить двум не больным, а здоровым побыть, наконец-то, полноценными людьми. Или хотя бы как-то успокоить и объяснить, что ж дальше с этим делать. Как из этого выбираться, и куда.

Саша был крещён. Давно, в детстве ещё. Но православным он был, конечно, скорее номинальным, как и большинство. Церковь посещал. И даже не как турист. Но нерегулярно. И как-то совсем бессистемно. Иногда на него находило, было даже — всенощную отстоял, на Пасху. В последнее время — чаще. Меня никуда не тянул, нет, такого не было. Как-то раз сказал: «Марин, я тебя слишком уважаю, чтобы что-то тебе навязывать. Тем более — сама видишь, далёк от полного воцерковления. И слишком по-человечески люблю, чтобы... чтобы...» — тут он почему-то не смог продолжить.

— Короче, о Боге можно и со мной, а если мало — то с попом.

Но мне хватало и с ним. Мне вообще всего хватало, пока он был рядом.

Мы отправились в Храм Покрова Пресвятой Богородицы, совсем недалеко от нас.

Саша ни разу в нём не был. Когда мы только въехали в свою новенькую ипотечную квартиру, старенькая церковь как раз закрылась на ремонт. Ремонт оказался каким-то жутко долгим, и закончился только на днях.

Честное слово, даже меня, по сути безбожницу, — и то покоробило. В церкви сделали евроремонт. Офисный. Или торговый. Датчики движения на входе. Плиточка — как в кабинете Зайчика. QR-коды на свечных ящиках.

И — стены. Жуткие. Ровные, безупречно гипсокартонные. В аккуратных выемках по стенам стояли иконы. Что ж, сделано всё вроде бы аккуратно...

Я поняла, что мне почти больно. Саша сжал мою руку в своей. Гипсокартон он читает быстрее меня.

— Знаешь, чего не хватает, — тихо сказала я. — Видеостены шесть на три метра, для проповедей в 4К. Вон там. А ещё фотообоев с житием Христа. И пометками в самом внизу — сгенерировано ИИ сервера Московской Патриархии... И копирайт.

— Тогда закладные нужны под видеостену, — отозвался он. — Гипсокартон такую мирскую тяжесть не потянет. Всё в тартарары падёт. Ладно, Марина. И так тяжело. Пошли отсюда.

— Рад, что кому-то ещё это претит, — раздался мягкий баритон у нас за спиной. — Здравствуйте.

Саша наконец-то выпустил мою руку, и мы обернулись. И хорошо, что выпустил. Моя рука сама взлетела вверх, к губам, чтобы сдержать громкое «Ой...». Но всё же я успела сгруппироваться и просто поправила косынку.

Перед нами стоял батюшка. Молодой, наверное — наш ровесник. Усы, борода — но не очень густо. Чуть рыжеватый шатен. Очки в тонкой оправе. Если бы Сашка решил отрастить бороду, усы и причёску подлинее, и облачиться в рясу. А у этого попа убрать вот эту маленькую родинку на щеке... Получилась бы картинка — найдите десять отличий. Нет, и пяти хватит. Не точная копия, конечно — чуть другой нос, чуть голос пониже, чуть гуще брови. Но очень. Очень. Очень похож. По росту и цвету, как сказал мне Зайчик... Не близнец, но брат — запросто, с запасом. Марина-Магдалина, тормози, куда тебя понесло... Всё-таки какая-никакая, а церковь. Да и поп всё же настоящий, ещё какой... настоящий...

— Я — отец Андрей, настоятель здешний, — представился симпатичный священник. — Как я могу обращаться к вам, чада мои духовные?

— Я — Александр, можно просто Саша, — сказал Саша. — И моя супруга, Марина.

— Что ж, повторю — рад. Меня тоже печалит такое преображение Храма Пресвятой Богородицы, — вздохнул отец Андрей. — Я ведь совсем недавно сюда прибыл. Предыдущий батюшка преставился, прими, Господи, душу его. — И перекрестился. — Я, как сюда прибыл, долго не мог отойти от первого впечатления. И обратился к своему духовному наставнику. Знаете, что он мне рассказал?

— И что же? — решилась я.

— Слушайте. Изложу покороче. Юность свою во грехе он пребывал. Всё там было, и пьянство, и прелюбодеяния с кем попало, и с девицами, и с замужними, Господи помилуй, — и опять перекрестился. — В общем, тот ещё милый юноша. Ходил, бывало, на нудистский пляж знакомиться. Дело было в одном приморском городе. И как-то он с него, с пляжа, поднимается — там такой длинный склон. Жара, устал, смотрит — церковь, ворота подворья настежь, никого нет. Присел на лавочку в тенёк. И тут садится рядом священник. И начинает его, значит, наставлять, на путь истинный. Смотрит юноша — а поп, значит, круглый, необъятный, румяный, как красна девица, лицо — как два его, пальцы — сосиски. И при этом вещает о Посте. Ну и ляпнул: — Батюшка, прости, но смотрю на тебя — и не верю! Какой пост? Давно в зеркало смотрел? А тот и не обиделся, а только сказал: «Дурачок ты. Ты и есть моё зеркало. А ты что на меня-то смотришь? Я — человек, а человек слаб! Ты не в меня, ты в НЕГО веруй! А то так и загнёшься в беспутстве своём!» Это всё к чему — вот этот храм — он и есть как тот, далёкий от совершенства наставник. Испытание гордыни моей. Вот могу я Слово Божье нести среди всего этого, или мне подавай намоленные камни...

— Конечно, вы пришли сюда из картонно-пластиковых джунглей, к свету, к духу, к нетленному, верно? И видите вот такое. И я вас понимаю, сам ведь с этим столкнулся. А теперь представьте: вот попади сюда православные из, допустим, девятнадцатого века — они бы углядели всю эту картонную пошлость и цифровую обыденность? Конечно нет, ведь она у них тоже есть, но совсем другая. С другой стороны — Христос в пустыню ушёл, от всего этого базарного непотребства подальше, то есть не в аскезу, а в незапачканное место. Так ведь Нечистому тоже там было удобно обращаться к нему напрямую! Никто не мешает, никакой вокруг суеты... Так вот и были там, Иисус молился Отцу, а Нечистый ему говорил: ты, мол, в пустыне, а мог бы во дворце, царём царей. И будут у тебя не 4К, не сны и призраки, а в руках и очах твоих всё, чего ни захочешь. Живое, тёплое, радостно тебе подносящее. И ведь Враг силён, искушения щедры и обильны, кто устоит наедине, кроме Христа? Понимаете меня?

В этот момент я так и не поняла — то ли отец Андрей был настолько проницателен, что всё понял с полпинка, то ли он действительно совпал с нами по волне. И счастлив был поделиться с нами наболевшим. То, что он говорил сейчас, било меня по живому. Я набухала, и почти текла, и ничего не могла с этим поделать. В церкви. Рядом с любимым мужем. И я не чувствовала себя распущенной самкой, нет. Это-то и пугало больше всего. Перед нами стоял близкий нам по времени и чувству человек. Какое-то прямое продолжение Сашки... И близкий, и недоступный...