Фрейлина поневоле

— Амалия, душа моя, — я схватила подругу за руку, уводя ее чуть в сторону от чужих ушей, но так, чтобы нас все равно видели. — Мне так дурно... Я сейчас была в оранжерее, хотела подышать, и... Ах, мне даже стыдно об этом говорить!

Строганова мгновенно сделала стойку, как охотничья собака, почуявшая дичь. Ее глаза загорелись любопытством.

— Что случилось, Аннет? На тебе лица нет! Ты кого-то видела?

— Я... я слышала, — я понизила голос до прерывистого шепота, старательно изображая смущение. — Поручик Залесский... он говорил с кем-то в тени. Хвастался, представляешь! Сказал, что завтра во время променада в Летнем саду у него назначено тайное свидание в старом гроте. И не с кем-нибудь, а с дамой, чья помолвка вот-вот прогремит на весь Петербург! Он говорил, что она без ума от него и готова на все, лишь бы оттянуть свадьбу с нелюбимым стариком!

Амалия охнула, прижав руки к щекам. Ее мозг сплетницы моментально заработал, вычисляя жертву.

— Помолвка? Нелюбимый старик? Матерь Божья, Аннет! Да ведь старый граф Разумовский старше княжны Ушаковой на тридцать лет! Неужели Софья... Неужели она крутит роман с этим нищим Залесским прямо перед свадьбой?!

— Я не называла имен, Амалия! — я испуганно прижала пальцы к губам. — Умоляю, забудь! Если это дойдет до Государыни... Это такой скандал! Пообещай мне, что ты никому не скажешь!

— Могила! — торжественно поклялась Строганова, но ее взгляд уже метался по гостиной, выбирая, к кому первому подойти с этой сногсшибательной новостью.

Я отвернулась, пряча торжествующую улыбку за веером. Посеянное зерно взойдет уже к утру. Завтра весь двор будет тайком следить за каждым шагом Залесского и Ушаковой, ожидая подтверждения слухам. Софья сама выкопала себе яму. А я просто сделаю так, чтобы она в нее упала.

Возвращаясь в Тронный зал, я чувствовала себя совершенно иначе. Страх ушел, остался лишь холодный расчет. Я остановилась у колонны, окидывая взглядом пеструю толпу.

И тут я встретилась с ним.

Александр Куракин стоял на противоположном конце зала, облокотившись о мраморный пилон. В руке он небрежно держал бокал с шампанским. Он не смотрел на собеседников, он смотрел только на меня. И в его стальном взгляде читалось что-то пугающе похожее на понимание.

Словно он видел насквозь и мою ярость, и мой страх, и мою маленькую победоносную интригу.

Я не отвела глаз. Я медленно, с достоинством подняла свой веер и прикрыла им половину лица, оставив лишь глаза, бросающие ему молчаливый вызов. «Смотри, Ледяной граф. Смотри внимательно. Потому что завтра будет по-настоящему жарко».

глава девятая

Глава 9. Гатчинский вызов и гнев Императрицы

Утро после бала началось поздно. Я проснулась оттого, что солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы, настойчиво щекотал мне веки. Тело ныло после вчерашних танцев, а корсет, казалось, до сих пор сжимал ребра фантомной хваткой. Но хуже всего было в голове. Там царил полнейший хаос, и в центре этого хаоса царил образ графа Александра Куракина. Его стальной взгляд, жар его тела, его дерзкие, опасные слова…

«Если эта голова падет к вашим ногам, Одоевская, я сочту это за честь».

Я со стоном уткнулась лицом в подушку. Но влюбиться в такого человека было самоубийством. Умный, циничный, опасный, он видел меня насквозь. Или думал, что видел. И это притягивало меня к нему с силой, которой я не могла противостоять.

Мои размышления прервала Амалия, которая влетела в комнату, словно вихрь, обдав меня ароматом розовой воды и жасмина. На ней было утреннее платье из нежно-голубого шелка, и лицо ее так и сияло восторгом.

— Аннет! Проснись, спящая красавица! Весь Зимний только и говорит, что о тебе и Куракине! Вы были королем и королевой вчерашнего вечера!

Я села на кровати, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Амалия, умоляю, не так громко. Глава раскалывается.

Строганова уселась на край кровати, сложив руки на коленях.

— Не притворяйся, дорогая. Ты сама видела, как он на тебя смотрел. Он влюблен, Аннет! "Ледяной граф" оттаял!

— Глупости, — я хмыкнула, чувствуя, как предательски розовеют щеки. — Он просто был галантен. И к тому же, Государыня приставила его ко мне как наставника.

— Наставника по танцам вплотную? — Амалия хихикнула. — Впрочем, не важно. Важно другое. Софья Ушакова рвет и мечет. Твой слух про Залесского распространился по дворцу со скоростью лесного пожара. Сегодня утром графиня Румянцева уже спрашивала у меня, не слышала ли я чего о помолвке, которая может расстроиться. Софья сегодня бледнее тебя после лихорадки, и на всех лакеев орет так, что те крестятся.

Я невольно улыбнулась. Первая маленькая победа. Но я знала, что Софья не сдастся так просто.

— Амалия, раз уж ты знаешь все обо всех, — я понизила голос, стараясь, чтобы он звучал небрежно. — Расскажи мне еще раз о графе Александре. Ты говорила, что они с братом любимчики молодого двора…

Лицо Строгановой мгновенно стало серьезным. Она воровато оглянулась на закрытые двери и приблизилась к моему уху.

— Именно так, Аннет. Но это… очень тонкий лед. Ты же помнишь, — она запнулась, вспомнив мою амнезию. — Нет, конечно, ты не помнишь. Отношения между Ее Императорским Величеством и Цесаревичем… скажем так, не самые теплые. Государь Павел Петрович живет в Гатчине, окружил себя верными людьми, муштрует свои полки и… ждет. А Куракины — его ближайшие друзья. Его тень.

Я почувствовала, как внутри все сжалось. Я знала из истории, что Екатерина Вторая не любила своего сына, боялась его и держала подальше от власти. И то, что мой Александр был его ближайшим другом…

— Говорят, — зашептала Амалия, — что Александр бывает у Цесаревича в Гатчине чуть ли не через день. Они там обсуждают что-то часами за закрытыми дверями. И Государыне это очень не нравится.

— Насколько сильно не нравится? — пробормотала я, чувствуя, как адреналин снова начинает пульсировать по венам.

— Сильно, Аннет. Очень сильно. Она держит Куракина при себе, потому что он ей нужен, но она не доверяет ему ни на грош. И если он оступится… если она почувствует, что от него исходит реальная угроза ее власти… Гатчинская пыль может быстро смениться сибирским снегом. И для Александра, и для всех, кто с ним связан.

Амалия ушла, оставив меня наедине с этими новостями. Я подошла к окну, глядя на заснеженную Неву. Зимний дворец казался мне сейчас не роскошным дворцом, а огромной, золотой клеткой, полной голодных хищников. И один из этих хищников — самый красивый и самый опасный — стал моим наставником. И я, кажется, была готова пойти за ним в самый ад.

Но размышлять мне не дали. Прасковья впорхнула в комнату, ее лицо было бледным и перепуганным.

— Ваше Сиятельство… Княжна Анна Александровна… Посыльный от Ее Императорского Величества!

Я мгновенно подобралась. После вчерашнего триумфа и этого танца… Государыня хотела меня видеть. И я чувствовала, что этот разговор не будет приятным.

Я велела Прасковье быстро приготовить мне платье из темно-бордового бархата. Оно было строгим, но элегантным, без лишних кружев, подчеркивающим серьезность моих намерений. Волосы мы гладко зачесали назад, украсив лишь простой жемчужной нитью. Я хотела выглядеть не как легкомысленная фрейлина, а как женщина, готовая держать удар.

Когда я вошла в Малый кабинет Государыни, Екатерина Алексеевна сидела за своим письменным столом, просматривая какие-то бумаги. Она не подняла головы при моем появлении. Тишина в кабинете была гнетущей, нарушаемой лишь скрипом пера по бумаге. Я присела в глубоком, почтительном реверансе и замерла, ожидая позволения выпрямиться.

Прошла минута. Другая. Ребра в корсете начали ныть, но я держала спину с такой гордостью, на которую только была способна.

Наконец Императрица отложила перо. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня своим пронзительным, синим взглядом. В нем не было вчерашней мягкости. В нем была сталь и холод.

— Встань, Одоевская, — голос ее прозвучал глухо, с тем самым немецким акцентом, который становился сильнее, когда она была недовольна.

Я выпрямилась, опираясь на свою трость.

— Вчера ты была королевой бала, — произнесла Екатерина, не сводя с меня глаз. — Изумрудное платье без рюшей… Оригинально. Смело. Весь двор только и говорит, что о твоем вкусе. И о твоем танце с графом Куракиным.

Она сделала паузу, словно давая мне возможность оправдаться. Но я молчала. Я знала, что любое мое слово может быть использовано против меня.

Екатерина взяла со стола золотую табакерку и принялась вертеть ее в пальцах.

— Граф Александр — дьявольски привлекательный мужчина, не так ли? Умный, властный… "Ледяной граф". Ты решила, что сможешь растопить этот лед, Аннушка?

Я сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ваше Величество, я всего лишь выполнила ваш приказ. Вы приставили графа ко мне как наставника. И я… я учусь.

Екатерина хмыкнула. Острый, сухой звук, похожий на треск льда.

— Наставника… Именно так. Я приставила его к тебе, чтобы он помог тебе заново выучить фигуры на шахматной доске. Но не для того, чтобы ты сама стала фигурой в его игре.

Она подалась вперед, и ее лицо оказалось пугающе близко. В ее глазах плясали недобрые огоньки.

— Ты знаешь, откуда у графа Куракина такая бледность и этот холодный взгляд, Одоевская? Это гатчинский стиль . Мой сын Цесаревич Павел Петрович души в нем не чает. Они проводят часы за закрытыми дверями, обсуждая… Впрочем, не важно, что они обсуждают.

Екатерина Алексеевна откинулась на спинку кресла. Ее лицо снова стало непроницаемым, величественным.

— Говорят, что Александр бывает у Цесаревича через день. И я, как мать, должна радоваться такой преданности. Но я, как Императрица, должна быть осторожной. В Гатчине дуют холодные ветры, Аннушка. И тот, кто слишком долго дышит этим воздухом, может замерзнуть навсегда.

Она сделала паузу, и каждая секунда в этой тишине казалась вечностью. Я чувствовала, как по спине пробегают мурашки. Это было предупреждение. Прямое, недвусмысленное предупреждение.

— Я приставила графа Куракина к тебе как наставника, Анна. И я хочу, чтобы он выполнял свои обязанности. Здесь, в Зимнем дворце. А не в Гатчине. Ты поняла меня?

— Я поняла вас, Ваше Императорское Величество, — я снова присела в реверансе, стараясь, чтобы голос звучал покорно.

— Можешь идти. И передай своему наставнику, что я жду его у себя завтра пополудни. У меня есть к нему пара вопросов касательно… шахматной стратегии.

Когда я вышла из кабинета, отсекая себя от личных покоев Императрицы, я привалилась плечом к прохладной мраморной стене. Меня трясло. Гатчинский сплин. Гнев Екатерины. И я в центре этого любовного и политического треугольника. Шахматная партия стала смертельно опасной. И я только что поняла, что в этой партии я — самая главная ставка. И что в этой партии я — самая главная ставка. И, кажется, я уже готова рискнуть всем ради своего Ледяного графа.

глава десятая

Глава 10. Братья по крови

После аудиенции у Императрицы я чувствовала себя так, словно по моей душе проехался кавалерийский полк. Гнев Екатерины был осязаемым, холодным, как невский лед, и я, кажется, стала главной мишенью в этой шахматной партии, где ставкой была не просто корона, а жизни. Предупреждение насчет Гатчины звенело в моих ушах, смешиваясь с безумным стуком собственного сердца, которое предательски ускоряло ритм при каждом воспоминании о стальном взгляде графа Александра Куракина.

Остаток дня я провела в своих покоях, сославшись на слабость — что в этот раз было почти правдой. Двор замер в предкушении Сибири для Софьи, но меня это уже мало волновало. Настоящая опасность исходила не от завистливой фрейлины, а от той бездны, в которую я добровольно шагнула, влюбившись в Ледяного графа.

На следующее утро я заставила себя встать. Прасковья, видя мою бледность, суетилась с еще большим рвением.

— Ваше Сиятельство, Анна Александровна, вам нужно покушать! Вот, горячий бульон, лекарь строго-настрого велел!

Я сделала несколько глотков, глядя в окно. Снег все шел, укрывая Петербург пушистым одеялом, скрывая под ним всю грязь и интриги Зимнего дворца. Моя новая жизнь была прекрасна снаружи, но внутри она была пропитана страхом и ложью.

— Барышня, дозвольте доложить! — Дарья, моя сенная девка, робко заглянула в спальню. — Там… граф Куракин пожаловал. Просят принять.

Мое сердце сделало кульбит и замерло где-то в районе горла. Александр. Он пришел. Снова. Нарушая все правила, все условности, он шел напролом, как хищник, почуявший добычу.

— Впусти, — хрипло произнесла я, выпрямляя спину и мысленно благодаря корсет за то, что он держит меня в вертикальном положении.

Александр вошел, как всегда, бесшумно, по-кошачьи плавно. На нем был парадный мундир Кавалергардского полка — зеленый с золотым шитьем, подчеркивающий хищный разворот плеч. Он не был напудрен, и его темные, чуть растрепанные волосы серебрились от уличного мороза. От него пахло снегом, дорогой кожей и тем самым терпким парфюмом, от которого у меня кружилась голова.

Он не был один.

— Прошу простить за столь ранний визит, Ваше Сиятельство, — его голос был бархатным, глубоким, пробирающим до самых костей. Но в нем больше не было той насмешки, что в нашу первую встречу. Было что-то другое. Беспокойство? Жажда? — Я слышал, Государыня была к вам… благосклонна.

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри вспыхивает та же ярость, что и в кабинете Императрицы.

— "Благосклонна" — не то слово, граф. Она была в восторге. Особенно от нашей… шахматной стратегии.

Я сделала многозначительную паузу, и Александр чуть прищурил свои темно-серые глаза. Он понял. Он все понял. Мы стояли друг напротив друга, разделенные не только условностями восемнадцатого века, но и пропастью времени, и в воздухе между нами летели невидимые искры.

— Я пришел не один, — Куракин сделал шаг в сторону, освобождая проход для молодого человека, который все это время стоял у него за спиной. — Позвольте познакомить вас, Анна Александровна. Мой младший брат, князь Алексей. Он только что вернулся из Гатчи… — Александр осекся, и на его лице мелькнула тень раздражения. — Из Германии, — поспешно исправился он.

Я с любопытством перевела взгляд на младшего Куракина. Он был полной противоположностью своему старшему брату. Александр — падший ангел, хищник, воплощение опасности и силы. Алексей — скромный, миловидный юноша, круглолицый, с копной напудренных по моде волос, которые все равно топорщились в разные стороны. У него был чуть курносый нос и огромные, наивные голубые глаза, которые смотрели на мир с детским восторгом. На нем был скромный камзол темно-синего сукна, и он, кажется, чувствовал себя не в своей тарелке в роскошных дворцовых покоях.

— Ваше Сиятельство… Княжна Анна Александровна… — пролепетал Алексей, густо краснея до корней волос и отвешивая мне неуклюжий, но искренний поклон. — Это… это такая честь! Я… я много слышал о вашей… чудесной лихорадке!

Он замолчал, испуганно захлопав ресницами, видимо, понимая, что брякнул что-то не то. Я невольно улыбнулась. Этот мальчик был таким настоящим, таким живым на фоне этого накрахмаленного и фальшивого двора.

— Алексей провел последние три года в Лейденском университете, — пояснил Александр, глядя на брата с мягкостью, которую я никогда не ожидала увидеть на его лице. — Учился медицине и философии. Наш старый князь-отец хотел, чтобы из него вышел ученый.

— Это было восхитительно! — глаза Алексея засияли. Он подался вперед, забывая о робости. — Германия — это нечто невероятное! Камерариус, Ван Свитен… Мы обсуждали Новую Атлантиду Бэкона и возможность… — он снова запнулся, бросив испуганный взгляд на брата. — И… и много всего интересного!

Я рассмеялась. Искренне, тепло. Этот мальчик напоминал мне моих студентов из прошлой жизни, увлеченных наукой и готовых спорить часами о вещах, которые никому не нужны.

— Я рада за вас, Алексей, — я протянула ему руку, и он бережно принял ее, замирая от благоговения. — Знание — это величайшее сокровище. Особенно в нашем мире, где так много лжи и притворства.

Алексей стоял, держа мою руку в своих, и не смел пошевелиться. Его голубые глаза были прикованы к моему лицу, и в них читалось не просто восхищение, а что-то большее. Нечто чистое, наивное, совершенно детское… и смертельно опасное для нас всех.

Он влюбился. С первого взгляда, с первого слова, с первой улыбки. Он влюбился в меня, в женщину с колдовскими фиалковыми глазами, в фрейлину Императрицы, в женщину, чье сердце уже принадлежало другому.

Я почувствовала это так ясно, словно он закричал об этом на весь Зимний дворец. И я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок. Наша шахматная партия только что стала любовным треугольником. И, кажется, в этой партии я — самая главная ставка.

Александр, стоявший чуть поодаль, внимательно наблюдал за нами. Я не видела его лица, но чувствовала, как воздух вокруг него сгустился, стал горячим и напряженным. В его взгляде больше не было той мягкости, что к брату. Было что-то другое. Угроза? Ревность? Жажда?

— Ну что ж, наставничество началось, граф? — я медленно высвободила свою руку из ладони Алексея и посмотрела прямо в стальные глаза Александра. — Вы принесли мне фигуры на шахматной доске. А теперь, будьте добры, научите меня, как ими играть. И кого мне стоит опасаться в этой игре.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные не только условностями восемнадцатого века, но и пропастью времени, и в воздухе между нами летели невидимые искры. Наша шахматная партия любовного треугольника любовной страсти любовного треугольника началась. И, кажется, в этой партии я — самая главная ставка.

Глава 11. Товар лицом и воля Государыни

Следующие два дня прошли в Зимнем дворце под знаком «Великого исхода Софьи Ушаковой». Сплетня, запущенная мной с легкой руки Амалии, сработала безупречно. Двор смаковал подробности несостоявшегося свидания княжны с нищим поручиком прямо перед ее свадьбой с могущественным графом Разумовским. Императрица, ненавидевшая скандалы, порочащие ее фаворитов (пусть и бывших), пришла в ярость.

Софью, бледную, с застывшим ужасом в глазах, спешно услали в ее дальнее имение под конвоем. О поимке Залесского ничего слышно не было — видимо, Ушакова успела предупредить своего пса, и тот сбежал, но это меня уже мало волновало. Главная угроза была устранена. Я могла бы торжествовать, если бы не липкое предчувствие новой, куда более серьезной опасности, нависшей надо мной.

Мои отношения с братьями Куракиными замерли в хрупком, звенящем равновесии. Александр, выполняя роль наставника, бывал у меня ежедневно, но держался подчеркнуто холодно и официально. Он рассказывал мне о придворных раскладах, о том, кому стоит доверять (никому), и кого стоит опасаться (всех), но его взгляд при этом оставался стальным, непроницаемым. И лишь иногда, когда наши руки случайно соприкасались, я чувствовала, как сквозь этот лед пробивается сжигающий жар, от которого у меня перехватывало дыхание.

Алексей, напротив, был воплощением искренности и обожания. Он заваливал меня букетами фиалок (моих любимых, как он узнал!), читал стихи немецких романтиков и смотрел на меня с таким преданным восторгом, что мне становилось не по себе. Я видела, что этот скромный, увлеченный наукой юноша влюбился в меня по-настоящему, с той первой, наивной страстью, которая бывает только в двадцать лет. И это знание тяготило меня, потому что я знала, что мое сердце уже принадлежит другому — его опасному, Ледяному брату.

Но все наши любовные и политические переживания померкли перед тем событием, которое Императрица запланировала на сегодняшний день.

В Зимнем дворце был объявлен Большой выход в Тронный зал. Это было официальное мероприятие, на котором Государыня принимала прошения, выслушивала доклады и делала важные заявления. И я, как ее любимая фрейлина, обязана была присутствовать там в полном блеске.

Прасковья с раннего утра суетилась над моим нарядом. Сегодня я должна была выглядеть безупречно.

— Ваше Сиятельство, Анна Александровна, — щебетала служанка, затягивая на мне корсет. — Вы только посмотрите, какое чудо! Платье из нежно-персикового шелка, расшитое серебром! Как оно подчеркивает вашу фарфоровую кожу! А декольте… Ах, Ваше Сиятельство, все кавалеры сегодня будут у ваших ног!

Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Персиковый шелк, струящийся, как жидкий атлас, жесткий корсет, стянувший талию до невозможных восемнадцати дюймов, и бездна кружев в глубоком декольте. Волосы были высоко подняты и щедро напудрены, украшены жемчугом и пером. Я выглядела как драгоценная фарфоровая кукла, выставленная на продажу в витрине самого дорогого магазина Петербурга.

«Именно так оно и есть, — подумала я, и на моих губах заиграла дерзкая, хищная усмешка. — Я товар. Самый дорогой товар на этом празднике жизни. И сегодня Императрица намерена выставить меня на торги».

Тронный зал Зимнего дворца был залит светом тысяч свечей, отражающимся в зеркалах и позолоте. Гул голосов, смех, шуршание шелка и стук каблуков сливались в единую симфонию светской жизни. Двор Зимнего дворца был в сборе. Мундиры всех цветов радуги, платья, затмевающие своей роскошью драгоценности, напудренные парики и веера, обмахивающие разгоряченные лица.

На возвышении, на золотом троне, сидела Екатерина Великая. На ней было торжественное платье из фиолетового бархата, расшитое бриллиантами, а на голове сияла Малая императорская корона. Ее лицо было непроницаемым, величественным, но в синих глазах плясали опасные огоньки.

Я встала в ряду фрейлин, чуть позади Императрицы, и окинула взглядом зал. Мое сердце екнуло, когда я увидела их.

Братья Куракины стояли у одной из колонн. Александр — в парадном мундире, хищный, опасный, Ледяной граф, от которого исходила волна силы и власти. Алексей — скромный, круглолицый юноша, в камзоле Лейденского университета, который смотрел на меня с таким восторгом, что мне хотелось провалиться сквозь паркет.

Александр встретился со мной взглядом. На секунду его стальные глаза потемнели, в них вспыхнуло то же голодное восхищение, что и на балу, но он тут же взял себя в руки, и его лицо снова стало непроницаемой маской.

— Итак, — глубокий, величественный голос Екатерины заставил зал мгновенно затихнуть. — Мы собрали вас здесь, чтобы сделать важное заявление. Здоровье нашей любимой фрейлины, княжны Анны Одоевской, полностью восстановлено после тяжелой лихорадки. Это чудо, Истинное чудо Господне, — она сделала паузу, и по залу прошел волна потрясенного шепота. — И мы, как любящая матушка-императрица, должны позаботиться о ее будущем. Девице ее лет и красоты негоже оставаться без покровительства.

У меня пересохло во рту. Я чувствовала, как по спине пробегают мурашки. Это было оно. То самое «покровительство», о котором предупреждал меня Александр.

— Мы долго думали и выбирали, — продолжила Екатерина, и ее взгляд скользнул по рядам кавалеров, заставляя многих из них побледнеть. — И наконец, нашли достойного жениха. Того, кто сможет оценить хрупкую красоту нашей Аннушки и обеспечить ей достойную жизнь.

Она сделала знак рукой, и из толпы придворных, тяжело опираясь на трость, вышел мужчина.

У меня перехватило дыхание, а в глазах потемнело. Жених. Это был не молодой офицер, не богатый наследник. Это был старик.

Князь Семен Петрович Голицын. Ему было на вид лет семьдесят. Сморщенное лицо, покрытое слоем белил, напудренный парик, который съехал набок, и трясущиеся руки, сжимающие набалдашник трости. На нем был роскошный камзол из изумрудной парчи, щедро расшитый бриллиантами, но этот блеск лишь подчеркивал его старость и дряхлость. От него пахло камфорой, старым табаком и каким-то терпким, приторным парфюмом, от которого у меня мгновенно запершило в горле.

Я вспомнила своего дедушку из прошлой жизни. Он был моложе этого князя и выглядел куда бодрее. А мне… мне предстояло стать женой этого дряхлого старца.

— Князь Голицын — один из самых богатых и влиятельных людей Империи, — произнесла Императрица, и на ее губах заиграла дерзкая, хищная усмешка. — Его состояние бескрайне, а земли простираются до самых окраин. Он готов обеспечить Анне достойную жизнь, окружить ее роскошью и заботой. И мы, как любящая матушка-императрица, благословляем этот союз.