Ничего или водяной пар

Глава 3.

Проснулся я с тяжёлой головой, не от похмелья, а от раздумий. Володя ещё спал, я тихо приготовил себе завтрак и лейтенанту заодно. Взял кувшин с водой и пошёл будить Володю; он этому не был рад, хотя, увидев кувшин, сразу повеселел, залпом осушил его и пошёл на кухню. Перекинулись парой фраз о планах на день: решили собрать продукты и вещи. Когда придёт сотрудник НКВД, мы не знали, и решили подготовиться заранее. В кой-то веки сходил помыться, побрился и под машинку выровнял волосы. Громов занимался примерно той же рутиной; часам к двум мы были готовы, сидели на чемоданах, так сказать. Григорий не заставил себя долго ждать: практически в тот момент, когда мы уселись после своих дел и сбора вещей, он зашёл без стука, как полагается чекисту. С улыбкой обвёл нас взглядом и сказал: «Вижу, уже готовы. Не знаете к чему, но уже готовы. Приятно работать с такими людьми». «Дело сложное: вам надо встретиться с партизанским отрядом под Минском и подготовить плацдарм для наших войск. От Москвы уже идёт контратака, я не знаю, сколько времени есть у вас — от месяца до нескольких лет. Вы должны возглавить сопротивление, вы должны сделать то, что сделали на подходах к Москве: противостоять более подготовленным солдатам и их количеству. Ваш фронт очень важен. Я найду способ доставить вас туда, а дальше — сами». Володя спокойно выслушал требования, а мне хотелось остаться именно сейчас, в пик войны. Не зная, что делать, я бросил, что хочу в туалет, и ушёл.

Не знаю, почему не думал раньше об этом, но я не хотел. После всех моих безумств я оживал долго, и не факт, что я оживу до конца. Лучше остаться здесь, спуститься в подвал — всё что угодно, чтобы выжить, а уже потом мстить тем, кто сделал с моей семьёй страшные вещи.

«А для чего вокруг тебя крепкие стены, твой подвал, твой бункер, если это зиндан, темница? Ты выйти отсюда не можешь и не хочешь. Это не защита, это тюрьма. Чего ты здесь добьёшься? Один умный человек сказал: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях»». Я чувствовал себя оратором коммунизма, к которому относился ровно, скорее положительно, но не до такой степени, чтобы выдавать цитаты Долорес Ибаррури. Мне было жалко себя, но я продолжал, стоя перед зеркалом: «Кто ты, Лёша? Ты обычный солдат? Нет. Ты хочешь всё своё бессмертие растратить и сидеть там, где тебя никто не достанет? Что ты сказал на могиле своей семьи? Пробудись! Стань романтиком, стань собой — тем, кто с минами бросается на танк, тем, кто не за себя, а за свою страну идёт вперёд. С одним копьём на мамонта, с голой жопой на ежа — да как угодно! Ты всю жизнь боролся не за себя, а за тех, кто стоит за тобой. Страх умереть настолько тебя изменил?! Да, ты прожил уже больше ста лет в молодом теле, все твои реальные ровесники давно мертвы, и рядовые солдаты, что стояли с тобой плечом к плечу, — а ты жив. И ты хочешь сказать, что до сих пор боишься смерти?» Я заорал на самого же себя, смотря в зеркало: «Нет!» Всё это было очень странно: я говорил сам с собой, стоя перед зеркалом, но было ощущение присутствия, как будто при каждой реплике менялось моё выражение лица, и я не мог остановить свой же монолог. Не знаю, что это было, но я пришёл в себя. Умылся и вышел из ванной комнаты.