Важнее слов

Когда он подался назад, у меня закружилась голова, я была в полусонном состоянии, я будто парила в каком-то другом измерении. Я моргнула пару раз, чтобы прийти в себя, и застенчиво улыбнулась. Он неуверенно улыбнулся в ответ.

– Ни с кем я не чувствую себя так, как с тобой, принцесса Джесси. И это навсегда.

Это был единственный раз, когда мы поцеловались.

После того дня Каллен больше не приходил к железной дороге. Я возвращалась туда каждый вторник, четверг и субботу, отчаянно надеясь, что застану его там. Я не знала, где мне искать его. Санта-Люсия, город в Северной Калифорнии, где мы жили, был слишком большим, а я даже не знала его фамилию.

Все, что мне осталось в память о нем, было несколько строчек с нотами, которые были от руки нарисованы на выдранном откуда-то листке бумаги, что я нашла в углу вагона.

Неделя проходила за неделей, а я продолжала терзаться мыслями о том, почему он исчез. Я что-то сделала не так? Ему не понравилось со мной целоваться? Ему стало стыдно? Неужели его отец сделал с ним что-то ужасное? Мне отчаянно нужны были ответы, но шанса получить их не было совсем.

Наконец одним летним вечером во вторник, когда я уже год провела надеясь, что он вернется, я присела в дверях вагона и попрощалась с моим исчезнувшим героем – моим печальным принцем – утерла слезу, что побежала по щеке. Больше я туда не возвращалась.

Часть первая

Все, что у нас есть, – это наша жизнь, и мы проживаем ее так, как верим, что ее нужно прожить. Но пожертвовать тем, кто ты есть, и жить без веры, – это судьба страшнее смерти.

Жанна д'Арк

Глава 1. Каллен

Десять лет спустя

Я выпил шот текилы и не смог не скорчить гримасу, когда почувствовал, как она обожгла мне горло. Сам я не большой фанат текилы, но мой агент заказал ее для всех, и я не мог отказаться. Ну, вообще-то мог. Я мог делать все, что захочу, черт подери. Но зачем отказываться от хорошего алкоголя.

Я поднес к губам кусочек лайма и впился в него, и кислый вкус фрукта слегка смягчил ожог, который никак не проходил. Комната слегка поплыла перед глазами, но затем фокус вернулся ко мне. Я уже выпил слишком много, но зато я чувствовал тепло и немоту, обволакивающую тело. Я откинулся в кресле, наслаждаясь знакомыми ощущениями. В последнее время они стали слишком знакомыми, пропищал голосок в голове, пока я не вырубил его.

Разговоры за моим столом превратились просто в фоновый шум. Я оглядел бар, и мой взгляд зацепился за официантку-брюнетку с подносом в руках. Она поставила на стол перед пожилым мужчиной бокал вина и стрельнула в меня глазами. Когда она увидела, что я гляжу на нее в ответ, ее глаза расширились и она поспешила удалиться. Мое сердце екнуло, заряд электричества прошелся по моему позвоночнику. Я нахмурился, удивленный своей реакцией. Теперь девушка стояла перед столом, за которым сидела пара. Она что-то сказала им, те улыбнулись, а девушка развернулась и ушла прочь, не взглянув на меня. Я наблюдал за тем, как она идет к бару, завороженный сам не понимая чем. Она была милашка, но не совсем мой тип. Мне больше нравились высокие гибкие блондинки… так ведь? Мои мысли смутили меня самого. Вдруг оказалось, что я сам не мог вспомнить, кто мне нравится. Были ли у меня предпочтения вообще, или я всегда довольствовался тем, что было?

Я потер виски, чувствуя приближающуюся головную боль и все еще не в силах отвести взгляд от девушки. Гибкой она точно не была. И волосы у нее были не светлые. Ни высокая ни низкая, обычный рост, волосы собраны в неаккуратный хвост, ни следа косметики, насколько я мог судить, одета в мешковатую униформу, и… боже, я не мог перестать пялиться на нее.

– Ты еще с нами? – промурлыкала Шарлен, последняя из моих высоких гибких блондинок, наклоняясь к моему уху и проводя рукой по внутренней стороне моего бедра. У нее был сильный французский акцент, но не такой сильный, как ее приторный парфюм.

– Я тут, детка, – я лениво улыбнулся.

– Но мыслями ты где-то еще, – ее рука поднялась выше по моему бедру, остановившись почти у промежности так, что я весь напрягся. Мыслями я могу быть где-то еще, Шарлен, но мое тело точно тебя слушает.

Я оторвал взгляд от девушки, которая теперь стояла опершись о барную стойку и разговаривая с барменом, и переключил внимание на Шарлен. Контраст между простой, незамутненной миловидностью девушки, на которую я только что смотрел, и изысканной красотой Шарлен поразил меня. Я сам удивился, что мне хотелось отвернуться от Шарлен и продолжить наблюдать за официанткой. Я сопротивлялся этому искушению, опустив взгляд вниз. Шарлен свела ноги, и сквозь разрез на ее вечернем платье показалась гладкая загорелая кожа.

Я поднял глаза от ее ног и улыбнулся, повернувшись к ней всем телом и сосредоточившись на нашем разговоре. Она не даст себя трахнуть после ужина, если я сейчас хотя бы чуть-чуть ее не пообхаживаю.

– Ты видел это? – спросила Шарлен, протягивая свой телефон. Я узнал логотип одного сайта, который только пересказывал слухи. На его странице красовалась наша с Шарлен совместная фотография. Ее сделали несколько часов назад на банкете после вручения наград – там я Шарлен впервые и повстречал.

– Посмотри, как они тебя назвали, – сказала она, посмеиваясь, и указала на подпись под фотографией.

Я присмотрелся и криво улыбнулся, отдавая ей телефон.

– Меня называли и похуже.

– Я думала, тебе понравится.

«Ты меня даже не знаешь. Откуда тебе известно, сука, что мне нравится?» Мои глаза забегали по бару, внезапно меня одолел приступ клаустрофобии. «Идиот. Кретин. Подонок».

– Хах, точно, – пробормотал я.

Шарлен вздохнула, приглаживая волосы.

– Ты странный, Каллен Хейс. Любому мужчине было бы приятно, если бы его назвали «самым сексуальным мужчиной в музыкальной индустрии».

Мужчина-официант, который до этого приносил нам напитки, неожиданно принес новые и поставил перед каждым из нас бокал чего-то янтарного. Я был благодарен за возможность передохнуть.

– Боже, еще выпивка? – спросил мой агент Ларри и, не раздумывая ни минуты, схватил свой бокал, принюхиваясь и признательно улыбаясь. После его последнего похода в туалет у него на носу красовался след белого порошка. Я было подумал намекнуть ему на это как-нибудь ненавязчиво, но решил этого не делать. Тут всем было плевать.

– Не каждый день классический композитор получает награду Пурье, – сказала жена Ларри, Аннетт, настолько натянуто улыбаясь, что я подумал, она насмехается. Она холодно посмотрела на Шарлен и подняла бокал. – За Каллена, который… très bon во всем, за что он ни возьмется.

Она еще раз улыбнулась мне, будто на что-то намекая, и выпила шот. Я видел, как двигалась ее элегантная длинная шея, когда она пила. Я взглянул на Ларри, но он смеялся чему-то, что рассказывал ему парень рядом с ним.

Я поднял бровь, кивнул Аннетт и выпил вслед за ней. Я расслабил галстук, пытаясь вдохнуть полной грудью впервые за, казалось, долгие часы. Ужин выдался тягомотным, церемония награды была попросту скучной, а необходимость сидеть с этими лизоблюдами, с этими пустышками высасывала последние силы. Но вот в чем была закавыка: я был одним из них. Ничуть не лучше. Ох, я хотел только одного: оставить их тут всех одних и вернуться к себе в номер в одиночестве. Эта мысль манила и одновременно пугала меня. Мне нужно было работать над новой композицией. Меня наняли ее написать, а я до сих пор не выжал из себя ни одной ноты.

Я старался, как мог, заглушить эти страхи, и алкоголь мне в этом помогал. Чуть позже ту же функцию выполнит секс. Все это поможет ненадолго, но позволит заглушить слова – его слова. Достаточно, чтобы начеркать что-нибудь на бумаге. Пожалуйста, боже. Но бог ни разу не ответил мне до этого, с чего бы ему отвечать сейчас? Нет, мне самому нужно постараться усмирить демонов. Как я всегда и делал.

Ненадолго, чтобы смогла заиграть музыка.

Три года назад я продал свою композицию одной французской независимой киностудии, совсем небольшой, и они использовали ее в качестве главной темы в одном из своих фильмов. Композиция стала такой популярной, что большая студия из Голливуда заказала мне еще несколько песен для фильма, который тогда был в производстве, – для фильма, который стал блокбастером. Сразу после такого успеха я выпустил альбом, получивший еще большее признание критиков, а затем и второй – к нему отнеслись уже более прохладно, и все равно, неожиданно для самого себя, я стал своего рода знаменитостью, которую люди фотографируют в ресторанах и на улице и которую приглашают на интервью на каналы с большим охватом. Это была та еще безумная карусель, и я неадекватно реагировал на то, что в мою личную жизнь теперь то и дело кто-то вторгался.

Как оказалось, это только приковало ко мне внимание, ведь теперь, в роли «композитора-плохиша», я становился поводом для новостей. Всем казалось, они нашли во мне какого-то мрачного творца, который запирался один в своей квартире, рвал на себе волосы и что-то строчил на бумаге, а затем нырял в постель к трем супермоделям, которые одновременно его ублажали. Не все в этой картине пустые выдумки, конечно. Хотя в последнее время я как-то подзавязал с творческой частью, но про сексуальные утехи не забывал.

Когда-то секс и алкоголь дарили мне то черное беспамятство, благодаря которому я мог потом выводить ноты. Тогда у меня действительно получалось уходить ото всех и работать днями, иногда неделями, – а теперь пара часов вдохновения – вот и все, на что я мог рассчитывать. Что было некстати, ведь я уже подписал контракт на создание саундтрека. От меня ожидали чего-то невероятного, а заказчиком была самая большая голливудская студия, которой была нужна музыка для фильма, намеченного на следующий год. Да, мне нужно было написать нечто поистине великое, чтобы не давать критикам повода злословить, что мой талант испаряется и что мой первоначальный успех – просто пыль в глаза. Конечно, я сам все это навыдумывал, но оттого ноша не становилась легче.

– Так что, Каллен, что у тебя дальше в планах – теперь, когда ты международная сенсация? – так ко мне обратился парень, который до этого разговаривал с Ларри.

Я бросил на него взгляд. Международная сенсация? Господи боже. Кто вообще так говорит? Да, я получил награду, и я этим гордился. Но почему все вокруг звучали так, будто брали у меня интервью для какой-то статьи?

– А вот и Грегуар из Le Célébrité, – сказал Ларри, кивком указывая на человека, который достал свой телефон и готовился снять руку Шарлен, которая все еще лежала у меня на бедре. Я взглянул на нее, и оказалось, что она улыбалась в камеру, прекрасно зная, что нас снимают для французского таблоида.

Я поднялся, оттолкнув Шарлен, отчего та издала раздраженный писк.

– Дальше в программе – помочиться.

– О, тут у французов есть такое красивое слово – писсуар, – встряла Аннетт.

Я проигнорировал ее, глядя на репортера, который влез в нашу компанию. Ему это не составило большого труда. Большую часть времени я вообще не знал, кто терся около нас.

– Хочешь, пойдем со мной, сфоткаешь мой член, пока я отливаю?

Репортер, казалось, на секунду задумался, не принять ли предложение, но затем покачал головой. Я издал гортанный звук, выражая свое отвращение. Меня закачало, но я все же направился к темному коридору за баром.

«Господи. Я пьян. Слишком».

Я почувствовал, что в кармане у меня завибрировал телефон, и провозился с ним еще минуты, пока не достал, потому что он зацепился за нитку. Наконец я вытащил его, сощурился и увидел лицо Ника, но тут его переключило на автоответчик, и он исчез с экрана. Наверное, он звонил, чтобы поздравить меня с наградой. Я остановился в коридоре, пока значок не показал, что у меня было новое голосовое сообщение. Когда я нажал кнопку, чтобы проиграть его, раздался знакомый голос Ника.

Хей, приятель. Я только что увидел в интернете, что тебе присудили награду. Хорошая работа, че сказать. Я горжусь тобой, чел. *пауза* Береги себя, окей, Каллен? И перезвони, когда сможешь.

Я положил телефон обратно в карман, дав себе слово позвонить попозже. Я знал, что его бы расстроило, увидь он, как я пьяный прячусь в темном коридоре от людей-пустышек, что меня окружали. Людей, которые теперь играли в моей жизни большую роль, чем он, мой самый близкий друг, единственный, кому я действительно доверял.

«Это не настоящий ты, Каллен», – сказал бы он. Но это был настоящий я. Да, настоящий.

Я открыл дверь, но за ней оказалась кладовка со швабрами и моющими средствами. Я закрыл ее и поискал другую или хоть какой-нибудь знак, который бы дал понять, что уборная – это вот тут. Я ничего не находил. Я завернул за угол, заметил дверь в конце коридора и зашел в нее. Это был выход на уличное патио, которое закрыли то ли из-за времени года, то ли из-за позднего часа. Я хотел было идти назад, но решил побыть тут еще немного, вдали от притворного смеха и пустой болтовни. Я хотел просто вздохнуть свободно.

«Береги себя, окей, Каллен?»

И почему в последнее время это казалось такой трудной, почти невозможной задачей? Я подошел к стене, которая опоясывала патио, располагавшееся на крыше. Она была мне по грудь. Я оперся на нее локтями и наклонил шею, запустив пальцы себе в волосы и вдыхая носом прохладный воздух. Я почувствовал себя лучше, не таким пьяным… и не таким раздраженным и злым. Хотя кто его знает, что я действительно чувствовал. Я уже давно бросил надежды понять это. Я просто знал, что я был несчастлив.

Я услышал шум позади себя. Повернувшись, я увидел официантку-брюнетку. Дверь за ней медленно закрылась. Ее глаза расширились, а губы приоткрылись от удивления, потому что она не ожидала тут никого увидеть. Дверь толкнула ее в спину, отчего она слегка вскрикнула и сделала пару шагов вперед.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга через патио. Я изо всех сил старался не шататься.

– Я… эээ… извините, кажется, я не туда свернул. – Я обвел рукой уличное патио, как бы говоря, что это не то место, куда я намеревался попасть. Я надеялся, что она знает английский. Мой-то французский оставлял желать лучшего. По правде говоря, он был просто ужасен.

Она собралась было заговорить, но, кажется, передумала. Она посмотрела на меня еще немного и сказала:

– Я тут, чтобы спасти тебя.

Я нахмурился и оперся о стену. Что-то пронеслось у меня в мозгу – я пытался ухватить эту мысль, но она не давалась.

Она прикусила губу и начала переминаться с ноги на ногу, и я понял, что она, должно быть, пыталась пошутить. Девушкой она была очень робкой, и чувствовала она себя явно некомфортно. Я улыбнулся и поднял одну бровь, слегка усмехаясь.

– Я благодарен за это, но, дорогая, я думаю, с этим ты опоздала.

Она выдохнула, но теперь, когда, казалось бы, неловкий момент был позади, ей не стало легче. Скорее она выглядела… расстроенной.

– Вы что, не увидели табличку? – она кивнула в сторону двери.

Конечно же, видел.

– Я не читаю по-французски.

Она поджала губы.

– Там и французский, и английский.

– Я, наверное, не заметил.

Она вздернула брови, а я медленно двинулся к ней, влекомый силой, которую сам не мог объяснить.

Она не пошевелилась, не дернулась, она даже не выглядела удивленной. Когда я оказался рядом с ней, она снова посмотрела на меня. Во взгляде больше не было разочарования, теперь она смотрела на меня нежно, затаив дыхание. Как будто ожидала, что будет дальше.

– Ты американка, – сказал я, вдруг осознав, что у нее совсем не было акцента.

В ответ она просто кивнула.

Я изучал ее лицо, и с такого расстояния она была уже не просто миловидной, что-то в ней было еще. Кожа ее была гладкой и белоснежной, зато нос ее, заметил я, был припорошен веснушками. Я хотел поцеловать каждую из этих веснушек, провести по ним языком. Я знал, что на вкус они как невинность. Я почти засмеялся от такой мысли. Невинность. С каких это пор меня стала привлекать невинность?

Ее большие карие глаза, обрамленные пышными ресницами, расширились. Ее верхняя губа была полнее нижней и обращена слегка вниз, отчего девушка казалась слегка недовольной. Боже, раньше я и не замечал, да и не мог бы, каким мягким и влекущим был ее рот. Внезапно мне захотелось почувствовать эти розовые губы на своих, захотелось, чтобы они прикоснулись к моей коже. Мне хотелось этого больше всего на свете.

Я наклонился, ожидая в любую секунду, что она меня остановит, но она не стала этого делать. Наши губы встретились, и она издала звук, похожий на жалостливое хныканье, из-за которого у меня сразу же напрягся член. Эрекция становилась все сильнее, пока я проводил языком по ее губам, пробуя ее на вкус, исследуя. Она отвечала мне опасливо, но нежно. Хотя она явно была неопытной, но ее поцелуй заставил мою кровь закипеть так сильно, как не получалось сделать ни у кого уже давно, возможно, никогда. Боже, она была такой сладкой, такой невинной и чистой.

Мой член налился кровью и уперся в ширинку. Я зарычал, привлек ее ближе и запустил пальцы ей в волосы. Я почувствовал, как ее хвост распался, как ее волосы заструились у меня по рукам. Я чувствовал запах ее шампуня, легкий и ненавязчивый.

Легкий и ненавязчивый.

Я хотел ее. Я так сильно хотел ее, что меня почти трясло. Что же со мной такое? Я почти был готов отвести ее к одному из пустых столов, заставить ее нагнуться, чтобы хотя бы немного унять напряжение между ног. Где-то в моем затуманенном сознании даже проскочила мысль, что эта девушка сможет залечить темные раны, болящие глубоко в моей душе, до которых я сам не знал, как добраться.

На одну ночь – всего на одну чертову ночь – я хотел затеряться в невинности, что читалась у этой девушки в глазах, в ее сладости.

Но в моей жизни не было места сладости. И тем более невинности.

Но, черт подери, я так сильно этого хотел. И я был готов признаться в этом, пускай и только себе, стоя сейчас на крыше в Париже холодной ночью, под сенью звезд. Меня манило это желание, словно муза, что пообещала задержаться не на одно мгновение, а на два, а может, и дольше. Я не заслуживал этого, но мне было все равно.

Я прервал поцелуй и принялся целовать ее щеки, ее веснушки, эти поцелуи, что оставил на ней ангел.

– Поехали со мной домой, – прошептал я, и мне не удалось скрыть похотливость в своем голосе.

– Ты пьян, – ответила она. – Я видела, как ты пил целый вечер.

– Все так, – я не отрицал этого. – Это нам не помешает. Я всегда на высоте.

Она замерла у меня в руках, и я понял, какими отвратительными должны были прозвучать мои слова. Они заставили ее почувствовать себя лишь одной из многих. А разве она такой не была? Разве я не собирался сделать ее просто «еще одной»? Безликой. Стоило ли притворяться, будто она будет чем-то отличаться от остальных? Отличаться от десятков женщин, с которыми я проводил одну ночь и больше их не видел. Мне было нечего предложить такой девушке, как она, но почему тогда то чувство, что цвело у меня в груди секунду назад, начало увядать? Я не знал, что это было за чувство, но я знал, что почувствовал… нечто.

– Ты ведь не такой, – произнесла она, и в ее голосе легко различалась печаль.

Уже и не припомнить, когда кто-то горевал по мне. И что она имела в виду, говоря, что я не такой? Ах, она поняла, кто я. Она узнала меня. Может, она вообразила себе, что Каллен Хейс – не тот, каким его рисует пресса. Может, она думала, что меня просто не понимают. На мгновение, глядя в ее добрые глаза, мне самому захотелось поверить, что это правда. Но я знал, что дела обстояли не так. Я собирался сказать что-нибудь, чтобы исправить свою ошибку или извиниться, но тут вдруг позади нас распахнулась дверь. Я отпустил девушку, и мы оба неловко повернулись в сторону выхода.

В дверях стояла Шарлен, скрестив руки на своей маленькой упругой груди, вздернув одну бровь и страдальчески скривив свои блестящие красные губы.

– Если вы тут закончили, можем мы уже ехать? Ты ведь звал меня к себе домой, oui?

Я весь сжался внутри, видя, как у девушки опадают плечи. Господи боже. Я ведь предлагал ей то же самое. Девушка взглянула на меня – ее милый ротик припух, волосы струились по плечам, – и я увидел в ее глазах разочарование. Впервые за долгое время я посмотрел на себя чужими глазами, и я возненавидел себя. Она расправила плечи и отступила, прошла мимо Шарлен и вернулась в бар. Вот и все, так она и пропала.

Глава 2. Джессика

– Ну что, как все прошло? – спросила моя соседка Франческа, когда я вошла.

Я кинула сумку и пошла прямо к холодильнику, достала из него бутылку воды и сделала большой глоток.

– Нормально. Если быть официально безработной – это нормально.

Я печально улыбнулась Фрэнки и сделала еще один глоток. В квартире было душно, и я почувствовала, как по спине у меня начинает струиться пот.

– Я переоденусь и тут же вернусь.

Я отправилась в свою крохотную комнату и принялась стягивать с себя юбку и кофточку, аккуратно вешая их в шкаф. У меня было не так уж много одежды, подходящей для поиска работы, и мне нужно было обращаться с ней нежно, ведь теперь мне снова нужно было искать работу.

Я надела хлопковые шорты, широкий топ и собрала волосы в хвост. Это помогло мне немного остудиться, и в общую комнату я вернулась уже спокойной.

От резкого звука фуп я замерла и рассмеялась, когда увидела, что Фрэнки открыла бутылку шампанского и теперь разливала его по двум узким бокалам.

– Santé, mon amie, – пропела она, передавая мне один из них и поднимая свой.

Я улыбнулась и отпила немного дешевого игристого.

– Это первый шаг на пути к замечательной карьере, – сказала Фрэнки.

– Merci, – я уселась на диван, поджав ноги, и поставила бокал на кофейный столик. Фрэнки села на другой стороне дивана, выпила еще немного шампанского и поморщилась.

– Это лучшее, что я могла себе позволить.

– С меня бутылочка, как только я найду работу. Давай надеяться, что у меня наконец-то хватит денег на что-нибудь нестыдное.

– Конечно, все будет, – улыбнулась Фрэнки. – Я горжусь, что ты все-таки решилась.

– Да-да. Но если я окажусь в приюте для бездомных, я буду винить тебя.

– Тут мне крыть нечем. Хотя, мне кажется, таких приютов уже не осталось. Ты закончишь на холодной одинокой улице, моя маленькая капустка.

– Класс, – я улыбнулась этому милому словечку, нашей с ней шутке. Как-то раз она где-то услышала выражение ma choupette и спросила меня, как оно переводится. Я перевела буквально. Теперь это было любимое прозвище Фрэнки. У Фрэнки было итальянское имя, но, несмотря на это, она не знала вообще ни одного романского языка на хоть сколько-нибудь приличном уровне. Когда мы только встретились, она владела от силы десятком французских слов. Я столкнулась с ней в интернет-кафе, когда я впервые приехала в Париж, услышала, как она коверкает язык, пытаясь сделать заказ – кофе и круассан, – и помогла ей. Мы разговорились и тут же сдружились. Мы обе искали соседа, так что казалось, мы предназначены друг для друга. К счастью, она прокачала свой французский, стоило ей немного пожить и поработать тут. Она работала в доме мод одного трендового дизайнера по имени Клеменса Майяр. Она любила свою работу, но зарплата там была не то чтобы выше моей.

«Впрочем, – напомнила я себе, – у кого угодно теперь была зарплата выше, чем у меня. Ведь у меня ее просто не было».

– Как Винченцо отнесся к тому, что ты ушла?

– Нормально, – вздохнула я, – ему будет нетрудно найти кого-то на замену.

Я взяла бокал и сделала глоток. Наверное, Винченцо уже заделал эту брешь. Лаунж-бар La Vue был одним из самых популярных и модных в Париже, и с чаевыми там обычно не обижали. Но я уже достаточно поработала официанткой с неполной занятостью.

Год назад я окончила Корнеллский университет: я стала магистром французского языка, а дополнительное образование получила как историк средневековой Франции. После этого я переехала в Париж и стала искать работу. Единственный отклик, который мне пришел, был от маленькой газеты – зарплаты там мне бы не хватило, чтобы нормально питаться три раза в день. Тогда я и стала ресторанным работником в La Vue, а в перерывах занимала себя тем, что проходила (неоплачиваемые) стажировки в музеях. Моя последняя стажировка только что закончилась, и уход из La Vue должен был подтолкнуть меня к поиску работы по специальности, на которой платили бы достойные деньги. Фрэнки была права – пора было сделать прыжок веры.

Во время учебы я обнаружила у себя талант – мне нравилось переводить со старофранцузского. Если бы я смогла найти работу, где бы этот навык не пропадал даром, сбылась бы моя мечта.