Погружение в Лимб

Серо-зелёные, ясные глаза с холодным, пронзительным взглядом. Прямой, аккуратный нос. Бледные, чётко очерченные губы. И то, на чём её взгляд зацепился ещё два дня назад, но что её повреждённый, защищающийся разум отказывался принять, блокируя эту информацию, как невозможную, как ошибку ввода данных. Она открыла глаза. Медленно, словно во сне, словно совершая священнодействие, она подняла дрожащую руку к своему лицу и кончиками пальцев указательным и средним, коснулась кожи под своим правым нижним веком.

Пальцы нащупали крошечный, знакомый, родной бугорок. Маленькую, чуть выпуклую родинку в точности на том же самом месте, где она видела её у Элен. Когнитивный диссонанс, двое суток державший её сознание в состоянии парализующего ступора, с оглушительным, почти физическим грохотом рухнул, похоронив под своими обломками страх, сомнения и пустоту.

На его место, затопляя всё существо, пришло ошеломляющее, пронзительное, почти невыносимое, физически болезненное в своей чистоте прозрение. Она вскочила с кровати так резко, что комната вокруг на мгновение покачнулась. Призрачный, перламутровый свет, казалось, сгустился вокруг неё, реагируя на скачок мозговой активности, заискрился ярче, затанцевал на стенах.

— Я знаю! — Выкрикнула она, и её голос на этот раз не поглотился бездушными стенами. Он прозвучал чётко, звонко, властно, как звук боевого горна. Он наполнил собой всё пространство, заставил завибрировать сам воздух, отразился от стен впервые за всё время. — Я знаю, кто я!

Она сделала шаг к экрану, и он, повинуясь её движению, её команде, мгновенно, без задержки, ожил, явив то самое миловидное, безэмоциональное лицо. Но теперь она смотрела на него не снизу вверх, не со страхом жертвы перед палачом, а с яростным, торжествующим, освобождающим, совершенно невыразимым узнаванием. Она видела это лицо не как чужака, а как зеркало.

— Это моё лицо! — кричала она, указывая дрожащим, обличающим пальцем на экран, а затем с силой прижимая ладонь к своей груди, туда, где бешено, но радостно колотилось сердце. — Ты — не кто-то другой! Ты — не похититель! Ты — не бездушная программа! Это я! Понимаешь?! Это моё лицо на экране! А моё имя… моё имя — Элен!

Она выдохнула это имя, полной грудью, как заклинание. И оно прозвучало не как вопрос, не как робкая догадка. Оно прозвучало как приговор, как финальный аккорд, как мощное, древнее заклинание, возвращающее ей абсолютную, неотъемлемую власть над собственной личностью и собственным существованием. Слезы, уже не холодные и панические, а горячие, живые, очищающие, ручьями текли по её щекам, капая на светлый костюм.

— Я — Элен... — прошептала она, уже тише, но с той же несокрушимой убеждённостью, прижимая ладони к мокрым щекам. — Я нахожусь в Лимбе. Но я вспомнила, как я выгляжу. Я вспомнила, кто я такая. Я — Элен.

И как только последнее слово слетело с её губ, комната отреагировала. И это не было сбоем, ошибкой или наказанием. Это был запланированный, предопределённый, неизбежный, заложенный в саму архитектуру этого места переход на следующую стадию. Безэмоциональное, восковое лицо Элен на экране на долю секунды замерло, а затем, впервые дрогнуло. Его совершенные черты исказились, пошли рябью.

Уголки губ дёрнулись, и на этом лице проступила сложная, нечитаемая, многогранная, пугающая и величественная одновременно гримаса, в ней в невыразимой пропорции смешались запредельная боль, абсолютное облегчение, скорбь и странная, леденящая душу удовлетворённость шахматиста, завершившего гениальную партию.

— Идентификация подтверждена. — Произнёс Голос. Но теперь он звучал совершенно иначе. В нём больше не было стерильной одноголосости. В нём появились множественные, накладывающиеся друг на друга эхо, глубокие, басовые обертоны, как будто говорила не одна женщина, а целый, слаженный хор, звучащий из разных точек пространства и времени. — Первый защитный барьер пройден. Ключ принят. Протокол расширения активирован. Добро пожаловать обратно, Элен.

Раздался низкочастотный, вибрирующий, всепроникающий гул, от которого завибрировали зубы, заныли кости черепа, задрожали внутренние органы и мучительно заложило уши. Элен попятилась, чувствуя, как гладкий пол под босыми ногами начинает мелко, угрожающе вибрировать, передавая эту дрожь всему телу. Стены комнаты, ещё недавно казавшиеся незыблемым, вечным монолитом, начали двигаться. Они не раздвигались, как створки дверей или разъезжающиеся перегородки, а скорее текли.

Светло-серая, непроницаемая поверхность пошла крупной, серебристой рябью, словно поверхность ртути, в которую бросили камень, и начала медленно, неумолимо, с тяжёлым, механическим, скрежещущим звуком, похожим на звук пробуждающегося от векового сна исполинского механизма, отъезжать в стороны и вверх. За ними открывалась не другая комната, не коридор, а ослепительная, бесконечная, всепоглощающая пустота, залитая абсолютным, стерильным, лишённым теней белым светом. Светом, который был ярче всего, что она видела.

Потолок над её головой с громким, утробным шипением разгерметизировался, разошёлся на сегменты. Из наступившей там, наверху, кромешной, космической темноты, подобно гигантским, кошмарным, неспешным щупальцам какого-то древнего, механического глубоководного божества, начали медленно, грациозно, бесшумно опускаться телескопические манипуляторы.

Они были идеально гладкими, хромированными, зеркальными, отражающими искажённый, распадающийся на части мир комнаты и её собственную, съёжившуюся, одинокую фигуру. Они двигались с пугающей, нечеловеческой, гипнотической точностью и целеустремлённостью хирургических инструментов, нацеленных на свою единственную цель.

Элен хотела закричать. Хотела броситься бежать в открывшееся, манящее белое пространство, нырнуть в эту бездну, сбежать. Но её тело, её мышцы, её кости вдруг стали невыносимо, свинцово, парализующе тяжёлыми, словно сила тяжести возросла в десятки раз. Она не могла пошевелить и пальцем. Из подголовника чёрного параллелепипеда, всё ещё бывшего рядом, с едва слышным, мелодичным звоном выдвинулась тончайшая, длинная, почти невидимая глазу игла из какого-то прозрачного, стеклянного материала, наполненная переливающейся жидкостью.

Она мягко, деликатно, как поцелуй самой судьбы, коснулась задней части её шеи, чуть ниже линии роста волос, найдя нужную точку с абсолютной точностью. Вспышка ледяного, парализующего холода, мгновенно растёкшегося от места укола по всему телу. И вслед за ней мгновенное, тотальное, абсолютное отключение всех систем. Мир погас.

Сознание Элен не просто погасло. Оно было насильно, но бережно, почти нежно выдернуто из реальности мощной, неодолимой, бархатной волной седативных препаратов, гасивших нейрон за нейроном, как гасят свечи в огромном зале. Её тело обмякло, превратившись в безвольную, лёгкую тряпичную куклу, и хромированные телескопические руки, двигаясь с идеальной, завораживающей синхронностью, подхватили её под руки и под колени, не давая упасть на пол, отрывая от этого мира и унося вверх, в свет, в полную, сияющую неизвестность.

Пока она погружалась в этот новый, глубокий, вязкий, лишённый сновидений сон, её гаснущий, умирающий на время разум запечатлел последний, сюрреалистичный, раздробленный образ: не страх, не лицо Элен, а странное, кривое, многократно повторённое и искажённое отражение её собственного, заплаканного, но торжествующего лица в хромированной, изогнутой поверхности опускающихся и смыкающихся вокруг неё манипуляторов. Она засыпала, проваливаясь в новую бездну, унося с собой своё имя, своё лицо и этот невыразимый, пьянящий запах полевых ромашек, как единственный, хрупкий, но абсолютный якорь, связывающий её с жизнью, в надвигающейся, непроглядной, пугающей неизвестности следующего этапа.

Глава 2. Архитектура иллюзий

Сознание возвращалось к ней не резким, пугающим, безжалостным цифровым щелчком, как в прошлый раз, а иначе — медленно, нежно, почти ласково. Оно поднималось из тёмных, илистых глубин химического забытья, словно тёплое, прогретое полуденным солнцем, ленивое южное море неспешно и заботливо выносило её на самый край песчаного, пустынного берега, волна за волной, мягко и неотвратимо выталкивая из небытия в реальность.

Это пробуждение было лишено насилия. Оно не вырывало её из тьмы, а скорее соблазняло вернуться, обещая покой и безопасность. Оно мягко и неотвратимо, с терпением опытной сиделки, вытаскивало её из глубин, постепенно, по одной тончайшей нити, возвращая утраченные нити восприятия и самоощущения. Элен чувствовала, как её «Я», словно туго свёрнутый бутон, начинает медленно распускаться в этой новой, незнакомой среде.

Она медленно и с большой осторожностью, боясь спугнуть это хрупкое ощущение покоя, открыла свои уставшие, налитые свинцовой тяжестью глаза, встречая мягкий, рассеянный, медово-золотистый свет этой странной, неожиданной, новой комнаты. Свет струился откуда-то сверху, из невидимого источника, и не имел ни единого блика, ни одной резкой тени.

Он был словно протёрт сквозь тончайший шёлк, лишённый какой-либо агрессии, обволакивающий и успокаивающий. Элен прищурилась, давая глазам привыкнуть после кромешной тьмы сна, и инстинктивно потянулась, чувствуя, как приятно ноют затекшие, но не болящие мышцы.

Девушка лежала на просторном и мягком диване, таком широком, что на нём можно было бы уместиться втроём. Обивка была приятного, тёплого бежевого оттенка, напоминающего цвет топлёного молока, и на ощупь оказалась невероятно нежной, дорогой, плотный, но удивительно мягкий велюр с едва заметным, благородным ворсом, ласкаюший кончики пальцев.

Она провела по нему ладонью, наслаждаясь тактильным ощущением. Эта ткань казалась слишком идеальной, слишком правильной для сурового, хаотичного реального мира. Высокий, уходящий куда-то вверх потолок щедро украшала изящная и сложная лепнина нежного цвета слоновой кости.

Замысловатые растительные орнаменты — акантовые листья, виноградные лозы, крошечные розетки, переливались в лучах тёплого, уютного золотистого света, создавая иллюзию, что находишься не в камере, а в каком-то старинном, богатом особняке с долгой историей.

Здесь не было и следа той давящей, стерильной серости, той пугающей, абсолютной пустоты и той леденящей душу, безвыходной безысходности, что пропитывали каждый атом её предыдущей камеры, того холодного серого параллелепипеда, до сих пор являюшегося ей в кошмарах. Воздух здесь был совершенно иным. Он приятно и ненавязчиво, но при этом весьма отчётливо пах целым букетом ароматов.

Она различила сухую, успокаивающую лаванду, ту самую, что кладут в бельевые шкафы, глубокий, сладковатый запах старой библиотечной бумаги, чуть тронутой временем, и что-то ещё, неуловимо домашнее, родное, знакомое с детства, возможно, аромат свежеиспечённого яблочного пирога с корицей, доносящийся откуда-то издалека.

Элен медленно села, упираясь ладонями в мягкие подушки дивана, чувствуя во всём своём измученном, пережившем невероятные испытания теле странную, почти невесомую, пугающую лёгкость. Никакой физической боли, ни малейшей скованности в суставах, ни той противной, липкой слабости, что бывает после долгой болезни.

Её тело ощущалось обновлённым, напитанным энергией, но это идеальное, безупречное, почти стерильное состояние казалось ей глубоко подозрительным, фальшивым и абсолютно неестественным для человека, пережившего настолько серьёзную душевную и физическую травму. Это была не живая бодрость, а какая-то механическая, отлаженная исправность, как у смазанного робота.

Она осторожно и медленно, с исследовательским интересом, провела ладонью по мягкой ткани дивана, изучая её микроскопическую структуру. Ворс был идеально, математически ровным, лишённым любых, даже самых ничтожных дефектов, случайных зацепок, катышков или малейших следов естественного износа. Это была искусственная, стерильная, просчитанная суперкомпьютером мягкость, никогда в своём существовании не знавшая прикосновений настоящего, живого, тёплого человеческого тела.

К ней будто никогда не прикасались до этого момента. Элен напрягла память, силясь вспомнить, как именно и при каких обстоятельствах она сюда попала. Что было после того, как хромированные манипуляторы подхватили её тело? Был ли какой-то переход?

Память, как и прежде, оставалась непроницаемой, сияющей, безжалостно белой стеной, не пропускающей ни единого луча, ни единого проблеска прошлого опыта. Она знала только своё имя — Элен, то самое сокровище, которое она с таким трудом, с такой нечеловеческой борьбой выцарапала, вырвала из цепких лап небытия совсем недавно. Это имя было её единственным, хрупким, но абсолютным якорем в этой бесконечной, зыбкой и пугающей пустоте, её главной и, возможно, единственной валютой.

Девушка встала с дивана, и её босые, осторожные ноги ступили на гладкий, тёплый на ощупь деревянный паркет. Он был выложен сложным геометрическим узором, Контрастные, тёмные и светлые пластины красного дерева, расходящиеся лучами от центра комнаты. Она медленно присела на корточки и провела ладонью по полу, пытаясь найти хоть какой-то изъян.

Ни единого стыка, ни малейшей щели, ни микроскопической неровности. Поверхность была идеально гладкой, прохладной на ощупь, но не обжигающе-холодной, и обманчиво, до одури похожей на обычное полированное стекло, накрывающее собой пустоту.

На низком, изящном журнальном столике из дымчатого стекла и хромированного металла мирно лежала красивая, увесистая книга в тёмно-синем, шершавом, будто бы тканевом переплёте с золотым тиснением на корешке. Название на незнакомом языке. Элен с надеждой, с замершим сердцем взяла её в руки и открыла посередине. Страницы были из плотной, кремовой бумаги, приятной на ощупь.

Но все они оказались абсолютно и полностью, безнадёжно пустыми. Ни единой буквы, ни кляксы, ни отпечатка пальца. Это был всего лишь искусный, красивый и совершенно пустой реквизит, насмешка бездушной системы. Она пролистала всю книгу до конца — ничего. Захлопнув её, Элен почувствовала укол глухого разочарования.

Она медленно, словно в трансе, подошла к единственному в комнате окну, высокому, арочному, от пола до самого потолка, задрапированному лёгкими, полупрозрачными занавесками. За стеклом, в ярком, но неестественном свете, виднелся цветущий весенний сад, достойный кисти импрессиониста. Ветви фруктовых деревьев гнулись под тяжестью розовых и белых бутонов, слышалось даже какое-то подобие птичьего пения.

Элен, приглядевшись, похолодела. Листья на деревьях, такие яркие и сочные, совершенно не колыхались, оставаясь мертвенно и пугающе неподвижными, словно приклеенными. Пушистые белые облака на лазурном небе застыли в одной точке навсегда, не двигаясь ни на миллиметр, как декорация в старом театре. Мир за стеклом не жил своей жизнью, не дышал.

Он лишь существовал — бездушная, статичная, высокодетализированная декорация, смысл которой был лишь в том, чтобы на неё смотрели. Элен, затаив дыхание, поднесла руку к стеклу, ожидая почувствовать холод. Стекло было комнатной температуры. Она постучала по нему костяшками пальцев — звук был глухим, неправильным, каким-то слишком плотным, словно за стеклом была не пустота, а многометровая толща воды.

Элен отошла от окна, чувствуя, как внутри неё, в районе солнечного сплетения, медленно сворачивается в тугой, холодный клубок глухая, знакомая тревога. Это место было слишком идеальным, слишком правильным, вылизанным до стерильности и полностью лишённым того прекрасного, живого, непредсказуемого естественного хаоса, составляющего суть настоящей жизни.

Настоящая жизнь всегда содержит в себе пыль на подоконниках, случайный шум с улицы, скрип половиц, царапину на лакированной мебели, неожиданный порыв ветра. Здесь не было ни грана настоящей жизни, а была лишь красивая, обманчивая, очень дорогая и мастерски выполненная декорация.

Осознав это с леденящей, тошнотворной ясностью, Элен поняла: она всё ещё находится в ловушке. Сложной, многоуровневой, изощрённой ловушке. Просто теперь, после первой, стрессовой фазы, эта ловушка стала невероятно красивой, обманчиво уютной и маняще безопасной. Агрессивный допрос сменился мягким соблазном.

Именно тогда, в момент этого осознания, пространство комнаты едва заметно дрогнуло, словно поверхность воды от брошенного камешка, и раздался звук, которого здесь, в этом стерильном, цифровом раю, совершенно не должно было быть. Это был не холодный цифровой гул и не бездушный щелчок механических манипуляторов.

Это был на удивление четкий, механический, абсолютно аналоговый и какой-то... старый звук, напоминающий натужный скрип давно не смазанных петель тяжёлой дубовой двери. Элен резко обернулась, её сердце пропустило удар. Она увидела, как абсолютно гладкая, бежевая стена гостиной внезапно пошла крупной, серебристой рябью, словно водная гладь, потревоженная всплывающим из глубины существом.

Из самой сердцевины этой ряби, из искажённого пространства, неожиданно и совершенно бесшумно шагнул мужчина. Он появился не из дверного проёма, — он материализовался, словно выйдя из самой толщи стены, пройдя сквозь материю, как ныряльщик сквозь толщу воды. Позади него, там, откуда он появился, на короткое, почти неуловимое мгновение остался абсолютно чёрный, не отражающий, а жадно поглощающий свет прямоугольник — портал, окно в изнанку этой реальности.

Элен моргнула, и через пару секунд этот прямоугольник задрожал, сменил свой цвет и текстуру, идеально слившись с остальной бежевой стеной, бесследно исчезнув, будто его и не было. В комнате теперь, в нескольких метрах от неё, стоял невысокий и сухонький пожилой мужчина, одетый в безупречно белый, накрахмаленный медицинский халат, ниспадающий почти до щиколоток.

Его волосы и короткая, аккуратно подстриженная, ухоженная борода были ослепительно белого, снежного, благородного цвета, словно первый выпавший снег. Лицо его, испещрённое сетью глубоких, выразительных морщин, казалось вырезанным из старого сандалового дерева — сухое, мудрое, умиротворённое.

В его руках, вопреки ожиданиям, не было никакого старинного кожаного саквояжа; его руки, с длинными, тонкими, музыкальными пальцами, были абсолютно пусты и расслабленно опущены вдоль тела. Мужчина вошёл в комнату (хотя "вошёл" было не совсем точным словом) и бесшумно, словно бесплотный призрак, закрыл за собой невидимую дверь, сделав короткое, скупое движение кистью.

Он направился к мягкому креслу с высокой спинкой, стоящему прямо напротив растерянной и настороженной, как дикий зверёк, девушки. Его движения были плавными, текучими, но в то же время слегка замедленными, будто он двигался в толще воды или в очень реалистичном, вязком сне.

Доктор Гладев — а это, без сомнения, был он, хотя бейджа пока видно не было, плавно, с врождённым достоинством опустился на сиденье, элегантно скрестив свои длинные, худые ноги в отутюженных серых брюках. Он не сводил с Элен своих необычайно ярких, пронзительных глаз.

В этот самый момент в воздухе, прямо перед его грудью, с лёгким электрическим потрескиванием, из ниоткуда, словно соткавшись из пылинок, вспыхнул голографический, полупрозрачный, вибрирующий синий бейдж. На этой светящейся в воздухе пластине, пульсирующей в такт невидимому сердцебиению, чётко и ярко проявился его длинный буквенно-цифровой серийный номер, похожий на код доступа. Рядом с цифрами, прямо под ними, проступило его имя и точная, официальная должность: "Доктор Гладев, нейрофизиология".

Чуть ниже, более мелким, но таким же чётким, будто выгравированным шрифтом, была добавлена вторая строка: "Архитектура разума". Элен напряглась, словно струна, внимательно и с колоссальной опаской наблюдая за каждым его малейшим, едва уловимым движением, за каждой микроэмоцией на его лице.

Его ярко-голубые, пронзительные, как остриё копья, глаза, окружённые сеткой морщин, смотрели на неё с какой-то древней, всепонимающей, неподдельной, почти нечеловеческой мудростью. В этом глубоком, бездонном взгляде совершенно не было той ледяной, вычислительной пустоты, что смотрела на неё с безликого серого экрана в прошлой камере. Там была пустота космоса; здесь была глубина океана.

— Добро пожаловать во второй этап вашего долгого и непростого восстановления, Элен. — Произнёс он. Его голос был мягким, бархатистым баритоном с лёгкой, успокаивающей хрипотцой. В отличие от голоса Элен с экрана, этот голос вибрировал в воздухе, имел источник, имел живые, тёплые обертоны.

Девушка, не отвечая на приветствие, сделала осторожный, инстинктивный шаг назад, продолжая хранить напряжённое, глухое и молчаливое ожидание. Её тело помнило боль и холод, и не спешило верить в этот новый, уютный спектакль.

— Кто вы такой на самом деле? — спросила она, и её голос прозвучал глухо, с нотками металла. — И что это за странная, жестокая, многоуровневая игра, в которую вы все со мной играете?

Доктор Гладев, вместо того чтобы ответить словами, вдруг медленно, очень медленно, словно под водой, потянулся своей правой, худой рукой куда-то за свою собственную спину, в пустоту, которой там, по логике вещей, не должно было быть. И в следующее мгновение из этой абсолютной, звенящей и пугающей пустоты, из ниоткуда, он неспешно и буднично извлёк тяжёлый, видавший виды, старинный кожаный саквояж тёмно-коричневого, почти чёрного цвета, с затёртыми до блеска углами и массивными латунными замками.

Элен тихо ахнула, прижав ладонь ко рту, совершенно не веря своим собственным, сильно уставшим, но ясным глазам. Этот тяжёлый, материальный, фактурный предмет появился буквально из ниоткуда, грубо, цинично и наглядно нарушая все известные законы физики пространства и материи. Мужчина аккуратно, с какой-то нежной заботой положил эту странную, весомую находку себе прямо на колени, и та издала глухой, солидный стук.

— Это всего лишь необходимый рабочий инструмент для нашей дальнейшей, весьма деликатной совместной работы, — пояснил он, заметив её реакцию. — Не более чем метафора, облечённая в код.

Доктор Гладев медленно и торжественно, словно священник, открывающий дароносицу, поднял тяжёлую, скрипучую крышку старого кожаного саквояжа. Абсолютно никакой звук, что было уже знакомо, не сопровождал это странное механическое действие в тихой, замершей в ожидании комнате. Элен, затаив дыхание, внимательно смотрела на открытую, тёмную, манящую пасть кожаного изделия в полном, растущем и леденящем кровь недоумении.

Она ожидала увидеть инструменты, склянки, шприцы. Но внутри пока было темно. Лишь спустя несколько долгих, тягучих, мучительных секунд, наполненных лишь стуком её сердца, раздался резкий, отчётливый металлический щелчок — звук открывшегося замка.

Этот звук, как и в прошлый раз, непозволительно сильно, отстал от визуальной картинки, создавая жуткий, тошнотворный, выбивающий почву из-под ног эффект рассинхронизации. Казалось, что аудио- и видеопотоки самой реальности, этого тщательно сконструированного мира, внезапно потеряли свою жёсткую синхронизацию, рассыпались на независимые фрагменты. Элен невольно вздрогнула всем телом от этого пугающего, глубинного нарушения привычной физической реальности вокруг неё. Мир моргнул.

— Рас-син-хро-ни-за-ци-я, — тихо и с лёгкой, едва заметной профессиональной досадой, смакуя каждый слог, пробормотал седой доктор, слегка поморщившись, будто от зубной боли. — Мелкие баги локального пространства. Не обращайте внимания.

Элен сделала еще один осторожный, плавный шаг назад, стараясь держаться на безопасной, как ей казалось, дистанции от этого странного, пугающего мужчины с его не менее странным багажом. Её сердце забилось чаще, гулко отдаваясь в висках, выдавая скрытое, но острое внутреннее напряжение и страх перед этим местом и его законами.

— Ваше присутствие, дорогая Элен, ваше сознание, вызывает небольшие, но весьма заметные, досадные сбои в локальном рендере этого защитного пространства, — добавил он спокойно, буднично, наблюдая за её реакцией, как за лабораторной мышью. — Вы здесь инородный, мощный, нестабильный элемент. Высокая степень осознанности всегда вносит помехи.

Девушка попыталась осмыслить услышанное, цепляясь за остатки логики и рациональности в своём затуманенном, но яростно сопротивляющемся сознании. Она чувствовала, как привычные, незыблемые с детства законы физики здесь, в этом Лимбе, постепенно, один за другим, теряют свою нерушимую власть, становясь податливыми, как глина.

— Вы хотите сказать, что лечите мою повреждённую и израненную нервную систему? — спросила она с плохо скрываемым недоверием, скрещивая руки на груди.