Маньяк поневоле. Возвращение из мертвых. Книга вторая.

— Где я? — спросила Маша. Её английский был куда лучше его. — Кто ты?

— Меня зовут Арья, — сказал он. — Это моя дочь, Лия. Ты в моём доме. На острове Бали. — Он опустился на корточки рядом с циновкой. — Я нашёл тебя на берегу реки. Двадцать семь дней назад. У тебя в груди была стрела.

— Двадцать семь дней… — прошептала Маша. Так много времени. Так много.

— Стрела прошла рядом с сердцем, — продолжал Арья. — Мой друг, доктор, вытащил её. Он сказал, ты должна была умереть. Но ты не умерла. — Он смотрел на неё с тихим, спокойным любопытством.

— Спасибо, — сказала она наконец. — Ты спас мне жизнь.

— Не я, — Арья покачал головой и поднял палец к потолку. — Бог. Я только нёс тебя.

В этот момент за дверью послышались шаги, и в хижину вошёл пожилой человек. Маша узнала его смутно — кажется, он склонялся над ней, когда она была в забытьи.

— А, наша пациентка в сознании, — сказал доктор по-английски, улыбнувшись. — Хорошо. Очень хорошо. Я как раз пришёл проверить рану. Арья сказал, тебе лучше.

Он поставил сумку рядом, вымыл руки в тазу с водой, который принесла Лия, и склонился над Машей.

— Я доктор Вайан, — сказал он, мягко разматывая повязку на её груди. — Это я тебя оперировал. — Он осмотрел рану, чуть нахмурившись, потом удовлетворённо кивнул. — Рана закрылась.

Маша поморщилась, когда он прикоснулся к краям раны, проверяя.

— Воспаления нет, — сказал доктор. — Это самое главное. Я боялся заражения — ты ведь долго пробыла в речной воде, грязной. Но твоё тело справилось. — Он покачал головой, обрабатывая шов антисептиком. — Знаешь, девочка, я тридцать лет лечу людей. И впервые вижу, чтобы кто-то так цеплялся за жизнь.

Маша промолчала. Он был ближе к истине, чем мог представить.

Доктор наложил свежую мазь и помог ей сесть, подложив под спину свёрнутое одеяло. От движения у Маши закружилась голова, но она впервые за всё время оказалась в сидячем положении.

— Ещё неделя-две покоя, — сказал Вайан. — Никаких нагрузок. Ешь побольше, набирайся сил. — Он посмотрел на неё внимательно. — И вот что я тебе скажу. Я не знаю, кто стрелял в тебя. И не хочу знать. Но кто-то очень хотел твоей смерти. Если этот человек узнает, что ты жива… — Он не закончил. — Будь осторожна. Я не сказал даже полиции.

— Полиция не знает? — переспросила Маша.

— Нет, — ответил за доктора Арья. — Я подумал, что так будет безопаснее. Белая женщина со стрелой в груди, выброшенная рекой… Об убитых русских туристах гудел весь остров. Я решил, что про тебя лучше молчать.

Маша посмотрела на него с новым интересом. Этот простой рыбак оказался куда умнее, чем она думала.

— Ты правильно решил, — сказала она тихо. — Спасибо. Снова.

Доктор Вайан попрощался, оставил какие-то лекарства и ушёл. Арья проводил его до двери и вернулся.

— Ты голодна? — спросил он. — Лия сварила кашу.

Маша кивнула. Голод действительно терзал её. Она лежала неподвижно три недели, обескровленная, истощённая, — и теперь, когда тело начало восстанавливаться, оно требовало того, что давало ему силу по-настоящему.

Лия принесла миску с кашей и присела рядом. Девочка смотрела на Машу огромными любопытными глазами.

— Она красивая, папа, — сказала Лия на индонезийском. — Можно она останется у нас?

Арья мягко погладил дочь по голове и ответил что-то тихо. Маша взяла ложку. Руки дрожали от слабости, но она ела сама — впервые. Простая рисовая каша казалась удивительно вкусной. И, глядя на отца и дочь — на этот тихий, бедный, но полный любви дом, — она почувствовала что-то незнакомое. Что-то тёплое, чему давно не было места в её жизни, полной крови, мести и охоты.

«Хрусталев жив, — подумала она. — Он не знает, что я выжила. Я найду его. И в этот раз он умрет по настоящему».

Маша доела кашу и откинулась на подушку. Силы снова покидали её, но в голове уже складывался план. Ей нужно было восстановиться. Окрепнуть. Узнать, что произошло в её отсутствие — жива ли Лера, где сейчас Хрусталев.

Глава 5. «Десять самоубийц»

В доме матери прошла неделя.

Лера медленно шла на поправку. Теперь она уже могла сидеть в кровати, понемногу ходить по комнате, опираясь на стену. Спина всё ещё горела при резких движениях — там, куда сокамерница вонзила заточку, — но силы возвращались с каждым днём.

Тело было ещё слишком слабым. Измученный организм едва справлялся с тем, чтобы удержать жизнь. Но мысли работали. Холодно, чётко, как всегда.

Лера снова и снова прокручивала в памяти тот момент в камере. Темнота. Боль в спине. И голос за плечом, тихий, почти ласковый: «Это тебе привет от Хрусталёва».

Хрусталёв.

Имя било в висок. Лера лично выпустила стрелу ему прямо в сердце. Она видела, как стрела вошла в сердце, как он рухнул. Она была уверена — абсолютно уверена, — что убила его.

А потом её взяли. Подставили. Обвинили. Осудили.

И теперь — заточка в спину и шёпот: «Привет от Хрусталёва».

«Этого не может быть, — думала Лера, лёжа в темноте. — Я видела, как он умер. Я попала в сердце».

Однажды утром Лера сидела за столом на кухне. Мать готовила кашу. За окном моросил дождь.

— Я хочу поговорить с Ангелиной, — сказала Лера. — О Хрусталёве.

В этот момент старшая сестра вошла, отряхивая с рук опилки — она опять колола дрова во дворе. Услышав имя, она остановилась в дверях. Что-то изменилось в её лице. Ангелина медленно подошла и села за стол напротив. Мать опустилась рядом.

— Ты не убила его, Лера, — тихо сказала Ангелина.

— Я попала в сердце, — твёрдо возразила Лера.

— Стрела вошла туда, куда ты целилась. В левую сторону груди. — Она посмотрела сестре в глаза. — Только сердце у Хрусталёва не там, где у всех. Оно справа. Зеркальное расположение органов. Он родился таким. Об этом не знал почти никто. Ты выстрелила в сердце — а попала в пустоту между лёгким и рёбрами. Он выжил.

Лера сидела неподвижно. Внутри что-то медленно холодело.

— Декстрокардия, — проговорила она.

— Да, — кивнула Ангелина. — Он выжил. И он был очень, очень зол.

Лера откинулась на спинку стула. В голове складывалась картина — страшная, безупречно логичная.

— Значит, это он, — медленно проговорила она. — Это он меня подставил. Не случайность. Месть.

— Да, — сказала Ангелина. — Хрусталёв не из тех, кто прощает. Ты выстрелила ему в грудь — он не забыл. Только убивать тебя сразу было слишком просто. Он хотел, чтобы ты сначала всё потеряла. Имя. Работу. Свободу. Чтобы тебя втоптали в грязь, объявили преступницей, посадили. А потом — заточка в спину в камере. Чтобы ты умерла, зная, от кого «привет».

— Что с Журиным? — спросила Лера. Голос ещё был слабым, но вопрос она держала в себе с того дня, как открыла глаза. — Я помню огонь. Помню руки. Я думала, это он. Думала, он поднялся.

Ангелина не отвела взгляд.

— Журина убил конвоир, — произнесла она ровно, без жалости, но и без злорадства. — Он умер там, на трассе, когда нёс тебя. Ты ранила конвоира из его автомата. А потом загорелся автомобиль Журина.

Лера молчала. Внутри что-то сжалось и не отпускало.

— Это я тебя забрала, — продолжила Ангелина. — В тот момент машина уже полыхала. Ещё бы немного и я опоздала.

Ангелина чуть помолчала.

— Тело мёртвой девушки. Я забрала его из морга заранее. Подбросила к машине, пока огонь не успел всё пожрать. Опознать там было нечего. Для всех Лера Зарубина сгорела той ночью вместе с человеком в маске.

Лера смотрела на неё долго. В этом объяснении все детали были слишком гладкими — но она была слишком слаба, чтобы цепляться за это ощущение. Она запомнила его и отложила в дальний угол. Туда, где у неё хранилось всё, что она ещё не была готова понять.

— Значит, Журин, — тихо сказала она, — заплатил за меня. А ты — спрятала.

— Да, — ответила Ангелина.

Лера закрыла глаза. Где-то на дне сознания, в том самом дальнем углу, осталось лежать ощущение неправды — лёгкое, едва заметное, как тонкая трещина в стекле. Тогда она не придала ему значения. Лера молчала. Слишком многое вставало на места.

— Это ещё не всё, — продолжала Ангелина. — Ульяновское казино — это была мелочь. Настоящее дело Хрусталёва — другое. — Она помолчала, подбирая слова. — Торговля людьми. В мировом масштабе. Целая сеть — десятки стран, тысячи людей. Он покупал и продавал живой товар, как скот. Нищих, беженцев, детей, тех, кого никто не станет искать. А самое страшное… — она понизила голос, — он устраивал охоту. На людей. Настоящую, как на зверя. Богачи со всего мира платили миллионы за право выследить и убить живого человека. Ульяновск был его старой, забытой игрушкой. А его империя — она по всему миру.