Сиамская принцесса

Не временной моей неволей.

Казните — но не отниму

Ту, что доверилась ему».

Тогда старик привстал с подушек,

И тень легла на жёлтый шёлк.

«Мальчишка! — крикнул он. — Игрушек

Ты в женщинах искать привык.

Но царский сын не властен сердцем,

Когда судьба стучится в дверцы,

Когда на чашах — мир держав,

Союз, порядок, древний прав.

Ты должен взять супругу знатно,

Из тех, кто равен нам по крови,

Чтоб род скрепился на основе

Закона, чтимого стократно.

А эту северную гостью

Я не пущу к престолу костью».

Принц побледнел, но не склонился,

Как пальма в бурю на скале.

В его глазах огонь родился,

Досель не ведомый земле.

«Я сын ваш, да, и чту веленья,

Но есть предел и повеленью,

Когда велят предать любовь,

Разбить невинность, верность, кровь.

Я не отдам её на муку,

Не отрекусь, пока я жив.

Пусть гнев ваш будет справедлив

— Я лучше сам приму разлуку.

Но знайте: если трон велик,

То честь любви — ещё святей».

Владыка долго, тяжко, мрачно

Смотрел на юного сына.

И вдруг сказал спокойно, смачно,

Как суд, что пишет времена:

«Пусть будет так. Её не трону.

Но ты не выйдешь из закона.

С сегодняшнего дня она

В своих покоях заперта.

И ты, пока не образумишь

Свою горячую мечту,

Не переступишь ту черту,

Где честь отца ты в прах не рушишь.

Ступай. И помни: трон суров.

Он глуше слёз и жарче слов».

Вернулся Лек с лицом белее

Жемчужной пены на волне.

Катя ждала, бледнея, в зное,

Как ждут ответа в страшном сне.

Она всё поняла по взгляду,

По этой медленной досаде,

Что легла тенью на чело,

Где счастье ночью расцвело.

«Нас разлучат?» — она спросила.

И он ответил: «Не совсем.

Но стали стены глуше тем,

Что ночь нам тайно подарила.

Теперь нам каждый шаг — как бой,

Но я по-прежнему с тобой».

И с той поры у двери каждой

Стояли стражи день и ночь.

Дворец, вчера казавший важным,

Хотел влюблённых превозмочь.

К Кате являлись лишь служанки,

Да шёпот сада спозаранку,

Да редкий луч сквозь ставен ряд,

Как вестник сдержанных преград.

Но в сердце, где любовь горела,

Уже рождался тайный план:

Не вечно длится злой обман,

Не вечно цепь владеет телом.

Когда закрыт земной чертог —

Для смелых путь откроет Бог.

С тех пор под сводами немыми,

Где стлался полдня сонный жар,

Любовь искала путь незримый

Сквозь сеть запретов и кошмар.

Не смел уж Лек прийти к балкону,

Не смел предстать, минуя стражу,

Но сердце, верное одной,

Не примирялось с тишиной.

И старый слуга, что в час ночной

Их клятву слышал в тьме садов,

Не выдал тайны до основ,

А сжалился над их судьбой.

Он был суров, но не жесток,

И понял: чист их огонёк.

Он Кате утром нёс в корзине

То манго, то цветок простой,

И меж плодов, в густой жасмине,

Таился свиток небольшой.

В нём Лек писал: «Живу тобою.

Не верь ни страху, ни покою,

Ни тем, кто шепчет: всё прошло.

Мне без тебя и свет — темно.

Я день и ночь ищу решенье,

Я спорю с верными людьми,

Я жду лишь знака от любви,

Чтоб разорвать судьбы плененье.

Терпи, Катюша, не скорби:

Есть тайный путь у нас в ночи».

Она дрожащими руками

Ответ чертила второпях

На тонком шёлке, меж цветами,

Слезу скрывая на словах:

«Мой Лек, мой друг, моя отрада,

Мне ничего уже не надо —

Ни славы, ни чужих похвал,

Лишь бы ты сам не пострадал.

Здесь всё мне чуждо: зной и шорох,

И золото резных дверей,

И шёпот вкрадчивый людей,

Чей взгляд, как нож, и тих, и порох.

Но если любишь — я сильна,

И муку выпью всю до дна».

Так между ними день за днём

Летели тайные признанья,

Как птицы в сумраке лесном,

Ища сквозь ветви оправданья.

В письмах был сад, где ночь дышала,

Река, что пальмы отражала,

И Русь, занесённая снегом,

И Сиам с багровым рассветом.

Два мира в строчках их сходились,

Две веры, два далёких сна,

И всё, чем жизнь была полна,

В едином чувстве примирились.

Любовь, скрываясь за стеной,

Росла — как лотос под волной.

Но не дремал дворец ревнивый.

Одна из старших жен двора,

Чья речь была медово-льстивой,

Чей взор — холодный, как игра,

Давно следила за чужбиной,

За русской пленницей невинной,

И, видя, как бледнеет та,

Понять стремилась неспроста:

Откуда в ней такая сила,

Какая тайна в тишине

Даёт ей свет в глухом окне,

Когда надежда всем остыла?

И скоро зависть, как змея,

Скользнула в тень небытия.

Однажды, вечером дождливым,

Когда гремел небесный свод,

Служанка, верная ретиво,

Несла Катюшин тайный свод.

Но на пороге поворота

Её окликнул кто-то кротко,

И, испугавшись, в тот же миг

Она уронила шёлковый лик.

Письмо скользнуло из корзины,

Как выданный судьбой секрет;

И чья-то цепкая рука вослед

Его подняла из гардины.

Так буря, бившая в окно,

Внесла предвестие одно.

Не знал ещё царевич юный,

Что слово, писанное в жар,

Опасней меча и стрелы шумной,

Когда вокруг придворный дар.

Не знала Катя, сном смиряя

Свою тоску у края рая,

Что над любовью встал тайком

Уже не гнев, а злой излом.

И только ночь, шумя листвою,

Как будто плакала о них,

О тех, кто в клятвах молодых

Пошли наперекор судьбою.

Письмо способно греть в разлуке —

И стать цепями в чьей-то руке.

Если хочешь, я продолжу

Наутро в зале полутёмном,

Где веял сандаловый туман,

Сидел владыка непреклонный,

Как суд, как древний талисман.

И перед ним, склонясь учтиво,

Стояла дама молчаливо,

Та, чьё лицо скрывало лесть,

А в сердце зрела злая месть.

В её руках, как улика злая,

Лежал измятый шёлк письма,

Где, не страшась ни тьмы, ни сна,

Любовь дышала, не скрывая.

И старый царь, прочтя слова,

Нахмурил грозно брови два.

«Вот до чего дошло бесчестье, —

Промолвил он, сдержав свой крик.

— В моём дому, под кровлей чести,

Сынам велят любить, как стих.

Он пишет ей, простолюдинке,

Забыв о долге и о свите,

О предках, славе и стране,

Что доверяют трон лишь мне.

Нет, слишком долго я был мягок.

Любовь их — вызов и укор.

Пора пресечь ненужный спор,

Пока не стал он язвой тяжкой.

Пусть эта русская жена

Узнает: власть здесь не одна».

И тотчас дан был знак безмолвный.

В покои Кати, в полдень злой,

Пошли служанки с речью ровной,

Но с непреклонною рукой.

С неё сняли перстень венчальный,

Как будто знак любви печальной,

Отняли шёлк, чернила, нож,

Всё, чем поддерживалась дрожь.

Закрыли ставни. Даже птицам

Не дали петь под тем окном.

И сад, что прежде был мостом,

Стал только сном, лишь сном, лишь снится.

Так у любви в один лишь час

Отняли голос, свет и лаз.

Катя сперва не закричала.

Она стояла, как во льду,

И только губы прошептали:

«За что?.. Я всё перенесу».

Но в этот миг, как рана в сердце,

Вошло сознанье: не согреться,

Не увидать его лица,

Не слышать милого словца.

И села тихо у постели,

Как будто сил лишилась вдруг;

И мир тропический вокруг

Стал пуст, как храм без акварели.

Лишь память — снег, берёзный край —

Шептала ей: «Не умирай».

А Лек, узнав о новой каре,

Как буря, кинулся к отцу.

Он не просил уже в ударе —

Он шёл с отчаяньем к лицу.

«Зачем терзать её напрасно?

Она чиста, она безгласна,

Она и так здесь, как в плену,

За что ж усиливать вину?