Апокалипсис. Записки выжившего

— Ты очень смелая, Аня, — сказал я наконец. — Очень.

Она ничего не ответила, только плечи чуть дрогнули. Я протянул ей бутылку с водой, которую нашел в сумке. Она взяла ее и начала пить медленно, маленькими глотками, явно наученная горьким опытом экономить. Я смотрел на нее и понимал, что мой мир только что перевернулся. До этого момента я был одиночкой, отвечающим только за свою жизнь. Я мог рисковать, мог прятаться, мог принимать решения, ни с кем не советуясь. Теперь у меня на руках оказался ребенок. Чужой ребенок, которого я не знаю, который не знает меня, но который по какой-то нелепой случайности выжил и доверился мне. И я не имел права его бросить. Просто не имел права. Я вспомнил Серегу, которого я бросил в супермаркете, и понял, что второй такой ошибки моя совесть не переживет.

Я потратил еще час на то, чтобы собрать все полезное, что осталось в квартире. Аня показала мне, где ее мама хранила аптечку, и мы взяли бинты, йод, обезболивающее. На кухне, под раковиной, я нашел еще две бутылки воды. В кладовке у Ани был небольшой запас еды, который мы тоже упаковали в рюкзак. Девочка двигалась медленно, но очень осмысленно, помогая мне искать и сортировать. Было видно, что она умна и наблюдательна. Когда я спросил, хочет ли она взять с собой что-то личное, игрушку или книгу, она на секунду задумалась, а потом достала из кладовки маленький блокнот и карандаш.

— Я тоже веду дневник, — сказала она, и в ее голосе впервые промелькнуло что-то похожее на гордость. — Записываю дни. Чтобы не забыть.

Мысль о том, что этот ребенок в темноте, наедине с ужасом, вел подсчет дням, поразила меня до глубины души. Я ничего не сказал, просто кивнул, и мы продолжили сборы.

Возвращение в мою квартиру было рискованной операцией. Я боялся, что Аня не сможет идти быстро и бесшумно, но она оказалась поразительно ловкой и тихой. Мы прошли через чердак, и я снова запер за нами люк. Когда мы наконец оказались в моей берлоге, за баррикадой из комода и холодильника, я почувствовал, как напряжение последних часов отпускает меня. Я запер дверь на все замки, проверил окна и только потом позволил себе сесть на пол и выдохнуть. Аня стояла посреди комнаты, оглядываясь по сторонам. Ее взгляд был цепким, оценивающим. Она не выглядела испуганной, скорее, сосредоточенной, как солдат, проверяющий периметр на наличие угроз.

— Здесь безопасно? — спросила она.

— Более-менее. Я живу здесь несколько недель, и пока никто не пытался войти.

— Хорошо, — она села на край дивана, положив свой нож рядом с собой. — Я буду вам помогать. Я умею готовить еду и знаю, как делать перевязки. Мама была медсестрой.

Я усмехнулся про себя. Этот ребенок, переживший ад, предлагает мне помощь. Наверное, мне стоило бы сказать что-то ободряющее, что-то взрослое и уверенное. Но я не нашел слов. Вместо этого я просто сказал:

— Договорились. Будем помогать друг другу.

Так началась наша совместная жизнь. Я, тридцатипятилетний неудачник-сисадмин, и десятилетняя девочка с кухонным ножом и стальной волей. Мы сидели в темной квартире, ели галеты и разговаривали шепотом. Аня рассказала мне свою историю. Она была в школе, когда началась тревога. Учительница велела всем прятаться под парты, но папа приехал за ней на машине и забрал домой. Они сидели вчетвером — мама, папа, Аня и ее младшая сестра Катя — и ждали помощи. Помощь не пришла. Папа пошел к сослуживцу, у которого было оружие, и не вернулся. Мама сначала просто плакала, а потом у нее поднялась температура. Она металась в жару, а потом начала говорить странные вещи. Аня спряталась в кладовке вместе с Катей, когда мама в первый раз попыталась их укусить. Но Катя заплакала, и мама нашла их. Аня успела задвинуть дверь перед самым носом у мамы, но Катя осталась снаружи. Она замолчала на секунду, рассказывая это, и я понял, что эту часть истории она заперла где-то глубоко внутри себя и не собирается продолжать. Я не стал расспрашивать. О Кате я больше никогда не спрашивал.

Сегодня мы прожили вместе первый день. Я показал Ане, как я занавешиваю окна, как проверяю глазок, как двигаюсь по квартире, чтобы не создавать шума. Она слушала внимательно, не перебивая. Потом, когда наступила ночь, я зажег свечу и сел писать этот дневник. Аня уснула на диване, свернувшись калачиком. Ее лицо во сне разгладилось, и она стала похожа на обычного ребенка, который устал после долгого дня. Только нож лежал у нее под подушкой, и рука сжимала рукоять даже во сне. Я смотрел на нее и думал о том, что это, наверное, самое ценное, что я нашел за все время апокалипсиса. Не воду, не еду, а живого человека. Ребенка. Ответственность, которая будет тянуть меня вперед, когда мои собственные силы закончатся. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, сколько мы протянем в этом городе. Но теперь у меня есть причина жить. И это уже немало.

Глава третья: Побег

Я думал, что самое страшное — это одиночество. Я ошибался. Самое страшное — это когда ты слышишь, как ломается дверь, за которой прячется единственный близкий тебе человек, а ты находишься снаружи и не можешь ничего сделать.

Пять дней мы прожили относительно спокойно. Относительно — это значит, что мы не умирали от голода, нас не обнаружили мертвецы, и Аня начала понемногу оттаивать. Она все еще спала с ножом под подушкой и вздрагивала от каждого громкого звука, но в ее глазах появилось что-то, отдаленно напоминающее детство. Мы разговаривали по вечерам. Вернее, говорил в основном я, потому что мне нужно было заполнять тишину, а Аня слушала, изредка вставляя короткие, но удивительно точные замечания. Она рассказала, что ее папа был инженером и учил ее разбираться в схемах и чертежах. Мама, медсестра, показывала, как обрабатывать раны и накладывать швы на куске свиной кожи. Получалось, что этот десятилетний ребенок был подготовлен к апокалипсису лучше, чем я, взрослый мужик с двумя высшими образованиями, ни одно из которых не пригодилось.

Но, как это всегда бывает в нашем новом мире, спокойствие оказалось иллюзией. Оно лопнуло на шестой день, когда я выглянул в окно и увидел, что проход в арке, ведущий со двора на улицу, заполнен мертвецами. Их было не просто много, их было катастрофически много. Они шли плотной толпой, плечом к плечу, как демонстрация на Первомай, только вместо флагов и транспарантов у них были разодранные лица и вывернутые конечности. Я насчитал около полусотни только в поле зрения, а за ними, судя по звуку, подтягивались еще. Этот звук — слаженное шарканье сотен ног по асфальту — я не забуду никогда. Он резонировал в бетонном колодце двора, усиливался эхом и создавал ощущение, что сам дом вибрирует от их присутствия.

Аня стояла рядом со мной, прижавшись носом к щели между шторами, и молчала. Я чувствовал, как она напряглась, словно сжатая пружина.

— Откуда они? — прошептала она. — Их раньше не было так много.

Я не знал ответа. Возможно, где-то рухнула стена или прорвало заграждение, которое сдерживало их в другом районе. А может, они просто мигрировали в поисках пищи, повинуясь какому-то неведомому нам инстинкту. Так или иначе, наш тихий двор-колодец перестал быть безопасным убежищем. Я понял это в ту же секунду, как увидел первых мертвецов, которые начали растекаться по двору, заглядывая в окна первых этажей, тыкаясь в двери подъездов. Их было слишком много, чтобы оставаться незамеченными. Рано или поздно кто-то из них наткнется на нашу дверь, начнет скрестись, привлечет остальных, и тогда баррикада из комода и холодильника нас не спасет.

Я отошел от окна и сел на пол, пытаясь унять дрожь в коленях. Мысль о том, что нужно уходить, была очевидной, но от этого не менее ужасной. Уходить — значит оставить насиженное место, выйти наружу, где эти твари кишат на каждом шагу. Но оставаться — значит просто ждать смерти в капкане. Я достал карту, которую нашел пару дней назад в почтовом ящике, рекламный буклет с планом района, и начал лихорадочно соображать. Чердак. Чердак снова был нашим единственным шансом. Если мы сможем перебраться по крышам в соседний квартал, где домов меньше и где, возможно, еще нет такого скопления мертвецов, у нас появится шанс вырваться.

— Собирайся, — сказал я Ане. — Берем только самое необходимое. Воду, еду, аптечку. Теплую одежду. У нас есть пятнадцать минут.

Аня не стала задавать лишних вопросов. Она просто кивнула и начала методично укладывать свой рюкзак. Я смотрел на нее и поражался. Любой другой ребенок ее возраста устроил бы истерику, плакал, цеплялся за привычные стены. А эта девочка просто собирала вещи, как будто мы переезжали на другую квартиру, а не бежали от орды живых мертвецов. Я сложил свой рюкзак, проверил монтировку, дубинку с гвоздями, нож. Взял дневник. Как бы глупо это ни звучало, я не мог его оставить. Эти записи стали частью меня, и бросить их здесь, в пустой квартире, было бы равносильно тому, чтобы оставить часть своей души.

Мы вышли из квартиры и начали подниматься по лестнице к чердачному люку. Лестничная клетка была пуста, но я слышал звуки снизу. Где-то на первом этаже уже ломились во входную дверь подъезда. Глухие удары разносились по бетонному стволу, и я понимал, что дверь долго не продержится. Мы почти бежали, стараясь ступать как можно тише. Я подсадил Аню к люку, потом подтянулся сам. Чердак встретил нас все тем же запахом пыли и гниения. Я закрыл люк и задвинул засов, молясь, чтобы он выдержал, если мертвецы доберутся до верхнего этажа.

Мы двинулись по чердаку в сторону дальнего выхода, который вел на крышу. Я помнил, что там есть пожарная лестница, соединяющая разные секции здания. Путь был долгим и мучительным. В темноте мы постоянно натыкались на какие-то ящики, балки, куски арматуры. Аня один раз споткнулась и чуть не упала в проем между перекрытиями, но я успел схватить ее за капюшон. Она даже не вскрикнула, только сильнее сжала мое запястье. Наконец мы добрались до выхода на крышу. Я выбил заклинившую дверь плечом, и мы вывалились наружу, под серое, низкое небо.